— Конечно же, — кивнул советник Хубби, и стёкла его очков понимающе, с осторожностью сверкнули.
— Эта страна не имеет права называться великой, — продолжила Гюрза, — в ней позаботились обо всех, кроме самых обездоленных — тех, кто больше всего нуждается в защите. Работорговля цветёт буйным цветом, академии отдают предпочтение детям из зажиточных семей. Медведь доволен, что ему хорошо живётся в лесу, а сам дремлет на муравейниках. Как вы относитесь к такому, господин Чингиз?
Он устремил крохотные глаза на свою королеву, а она в ответ стала протыкать своим взглядом его, совершенно бессовестный. Множественные свечи в её опочивальне отбрасывали настолько искаженные тени, что, казалось, словно они исполняют какой-то обрядовый танец, а лишний свет прорисовал все складки на хмурой мужской физиономии, значительно состарив её. Да, он пытался натянуть очки уважения, но Ямучин поймала фигляра: он обвешался медалями и званиями, но всё равно в какой раз, когда близко видел её лицо, неприкрытое парчовой плотной тканью, бесцеремонно изучал каждый шрам, каждый затянувшийся ожог, которые вились, переплетались и перечёркивались от самого чела и до вытянутого подбородка. Ямучин сжала кулаки в бессилии, что не может ему ничего высказать, ведь они сейчас толкуют совсем о другом и никак не о том, кто из них настоящее чудовище.
— Я не вижу в этом проблемы, — спокойно ответил Чингиз, глядя на неё сверху вниз. — Вы выбрали политику опеки тех самых незащищённых слоёв населения, но Байнар возрос, встав на иную тропу. Вы же обложили налогами и всевозможными ограничениями дворянство с духовенством... Не могу сказать, что я до сих пор согласен с вашим решением, потому что такая позиция не выигрышна для развития нашего государства. — Его взгляд на миг скользнул в другую сторону, на расчерченную карту, словно он задумался о чём-то, а потом добавил: — Муравьи давно могли бы переселиться, если недовольны тем, что медведь отдыхает за их счёт.
Он презирал её. За то, что она была не достойна по его мнению. За её прокуренный голос, за незнатное происхождение и невежество. За то, что он сам возомнил о себе, что из него точно вышел бы более толковый правитель, а по итогу сейчас на его заслуженном согретом местечке восседала мало того, что откровенно уродливая и необразованная женщина, так ещё и бывшая кухарка, грязь из-под ногтей.
— А ты себя кем считаешь? Медведем или муравьём? А может вообще львом — королём всех зверей, который вообще не обитает в лесу? — зашипела Гюрза, облокотившись дрожащей ладонью на стол.
У Чингиза дёрнулась верхняя губа, словно он едва сдерживал крик и все остальные, настоящие эмоции. Высокий, прямой, точно его нарочно вытянули, он нисколько не шелохнулся перед властительницей, про которую шептались, как она любила добавлять неугодным ей людям в блюда свою, особую приправу, после которой больше этих несчастных никто и никогда не видел.
— Я считаю, что я человек, — ответил Чингиз, цокнув языком.
— Разумно, — согласилась Гюрза, да её сморщенный презренный рот так и не разгладился. Она взмахнула подолом, отвернувшись от обоих советников раздражённым лицом прямо к карте: — Ровно через четыре дня мы наступаем на Байнар. Сначала мы отправим лёгкую конницу и обманом заманим войска Карла IV в ловушку, потом наши солдаты наденут их форму и вернутся назад в империю с вестью о победе. Их король-бонвиван наверняка на радостях закатит грандиозный бал, будут приглашены и наши люди. Его умишка даже не хватит поразмыслить на то, почему хищническая до чужих земель страна Миньё прислала для сражения такое небольшое войско, — Гюрза самодовольно осклабилась. — Дальше кто-нибудь похитрее из солдат проникнет на кухню в день празднования и добавит каплю моей красавицы в еду.
При последних словах Ямучин вынула из шкафчика флакончик с буроватой жидкостью и поднесла его на уровень своего лица. Он обманчиво-задорно блеснул, зажатый тремя женскими пальцами, словно подмигивая играючи. Гюрза повертела его какое-то время под озадаченные взгляды советников, любуясь.