– Что же ты над людьми измываешься? – взъелся на лидера Гранищев. Держась особняком, в безопасности, он читал скрытую жизнь строя, как по книге, и не мог не вступиться за дальневосточников. – Что же ты людьми помыкаешь?!
Инструктор Дралкин, понял Павел, именинник, – повстречал свою прославленную ученицу. Рад свиданию, тут же подсобил ей занять лучшее в строю местечко – справа. Место, предназначенное, строго говоря, не ей, а Горову. Капитан, рванувший со старта, туда гнал, к правому борту, но «гармонь», сыгранная лидером, вывела вправо, на удобную позицию, Лену. Две пары вошли в головку воздушной флотилии: одну составляла «пешка» и Лена, другую – Горов и его ведомый. Конечно, Лене мотаться два часа слева тяжело, утомительно, но джентльменский жест лидера в ее сторону, вывод Бахаревой на место, по праву принадлежавшее капитану Горову, Павел не одобрил. То, что Дралкин так открыто потрафляет Лене, поступаясь интересами других, вызвало у него протест. «Не тем занялись, братцы, не тем! – осуждал он Дралкина, бывшего инструктора. – Маршрут надо строить, путь счислять!» Известно, хорошо известно, чем кончаются подобные игры. «Вот посмотрим, чего вы стоите, – распалялся он против „пешки“, принимая сторону безропотных дальневосточников. – Посмотрим, кто проходит маршрут по струнке, а кто петли плетет, вальсирует…» Выявить и огласить, причем огласить сразу после посадки в Ростове, пока не остыл, не отошел, не раздумал, предать гласности все профессиональные ляпы лидера – вот что он предпримет! Начиная с этого маневра скоростью, с «гармони». Да, все пойдет в счет, каждое лыко в строку…
Солнце било в глаза, горизонт то прояснялся, как бывает над морем, тонкой слепящей полоской, неведомо, морю или небу принадлежащей, то исчезал совсем, черно-белая зебристая земля играла слабыми блестками слежавшегося в низинах снега, очертания путевых ориентиров были размыты.
«Ну-с!» – сдерживая подступавшую радость, Павел на глаз прикидывал, выверял очередную промашку лидера. Не столь значительную, но все же заметную… Забрал в сторону лидер, лучший фронтовой разведчик, мать твою за ногу! Жилой массив впереди, распланированный, как хозяйской рукой нарезанный торт, – прет мимо жилого массива, оставляет его в стороне. Чего и следовало ожидать, когда в воздухе затевают флирт!
Он освободил руку, нацелил болтавшийся на нитке карандашик в точку на карте, изобличавшую лидера в промахе, принесшую ему очко, первый выигрышный балл. До Ростова таких огрехов наберется куча, он и преподнесет ее «бомберу». И выложит при всех, при Лене… Чего стесняться? Пусть и она знает. И он, чтобы впредь дурью не мучился, не заносился. Вел себя скромнее.
Павел перевел взгляд на землю, чтобы сличить подробности, да так на какое-то время и остался с занесенным карандашиком в руках…
Темное пятно внизу, с ясным контуром и строгой планировкой жилого поселка, в быстрой игре света и воображения исчезло, растворилось. Перестало существовать. А контрольную точку лидер проследовал безукоризненно, по всем правилам навигационного искусства.
Не флагман оказался посрамленным, а он, Гранищев! Он, обличитель, глашатай истины, шлепнулся в лужу.
Павел отрезвел.
На чем споткнулся, ясно: весенний ландшафт.
Забытый за зиму, давно не стоявший перед глазами весенний ландшафт, игра света и теней. Дальше к югу местность еще пестрее. Реки в половодье не реки, они заливы искаженных, не отвечающих карте очертаний; карта – одно, местность под крылом – другое… Нитка железной дороги пропадает на таком фоне, как иголка в стоге сена.
Лидер свое дело знает.
Выступить за справедливость не удалось.
Гранищев пристыженно оглядел строй.
Лена о его провале, естественно, не подозревает.
Глаз с лидера не спускать! На юге все разлилось, зацепиться не за что…
И все-таки «ЯКи», тянущиеся за лидером, взывают к состраданию.
Солдат-сталинградец, прошедший школу Баранова, знал не только могущество, но и неизреченную прелесть, поэзию строя, когда согласным, смычковым трудом сотво-ряют летчики в небе боевой порядок, отвечающий интересам боя и вместе несущий в себе красоту и силу взаимопонимания.
«Маленькие» же, поднятые лидером, были обречены на галерный труд.
Флагман то уводил их влево, принуждая одних вспухать, а других заваливаться и потом припускать за вожаком, то без сигнала брал вправо, и снова тянул на левое крыло… «Или ее экзаменует, Лену? На предмет владения строем? – подумал Павел. – Дескать, ну-ка, бывший учлет Бахарева, продемонстрируй нам свое искусство, свою фронтовую выучку! Покажи работу боевого летчика-истребителя в строю! А она и рада…» «Справа встанет – никаких забот, – вспомнил он Баранова. – Орлица…» Инструктор Дралкин, должно быть, это понял, почувствовал, какую хватку выработал у Лены фронт, и мог, мигнув своему штурману, – нет, ты полюбуйся, какова привязанность! – скользнуть, легонько вспухнуть, придавить нос «пешки»: что бы флагман ни предпринимал, самолетик Бахаревой оставался с ним рядом. Нитяной просвет между ними не изменялся… В Чепурниках, уже распрощавшись с Леной, он увязался проводить ее до машины.
«Всех помню, все прекрасные ребята», – говорила ему Лена о бывших своих сослуживцах, и – в утешение, чтобы позолотить пилюлю? – взяла его за руку, и тридцать – сорок метров, на виду стоянки двух полков, прилетевшего и уходящего, они шли, помахивая сплетенными – кисть в кисть – руками: он ждал, ловил возникавшее в такт шагам прикосновение ее плеча, заволжский окопчик, родник его радости, источник страданий, всплывал перед ним, примолкшая Лена, казалось ему, думала о том же; повзрослев на целую жизнь, Павел и теперь чувствовал, знал: обмануть ее доверие не посмел бы… «Говорят, в Котельникове – клуб, по вечерам бывают танцы», – говорила Лена. «Я танцор неважнецкий… А ты?» – «Ух! – улыбнулась Лена. – И тебя вытащу, и тебя растрясу!..» Не вытащила. В Котельникове они не встретились. В Котельникове погиб Баранов… Те тридцать – сорок шагов рука об руку вспоминались Павлу, когда он смотрел на самолетик, преданно державшийся «пешки», как она ни колбасила.
Страстотерпец Гранищев, не сводивший с головы колонны глаз, знал ее состав лучше, чем экипаж флагмана, но догадки, рисовавшиеся его воображению, были верны лишь отчасти.
– Чтобы не рыпались, спесь свою поуняли, – сказал Степан Кулев, удобней усаживаясь на тарелке штурманского сиденьица, поглаживая ладонью, расправляя бортжурнал. – Им только волю дай, на шею сядут. Командир справа – до того настырный, не знаю, как за консоль не заденет. Так в форточку и лезет…
– Передай, чтобы не жался. – Радиообмена с группой нет.
– Почему?
– Рабочую волну не дали.
– Ты же бегал звонить?
– Специально бегал! – подтвердил возмущенно Кулев, вспомнив последний разговор с Дусей. – Никто ничего не знает… «Гвардию», видишь, отмечают.
– Косарьков, – запросил Дралкин по внутренней связи стрелка-радиста, – «маленьких» слышишь?
– Вижу, но не слышу.
– А Ростов?
– И Ростов молчит… «Маленькие» рассыпались, как картошка, одна пара держится прилично. Да ведущий…
– Справа?
– На своем месте, справа. Предельная дистанция, предельный интервал. Силен мужик, цепко держится.
– Осади ведущего, – сказал Дралкин штурману, не отвлекаясь от приборов. – Дай знак рукой.
– Брысь под лавку! – скомандовал Кулев, взмахом руки отводя «ЯК» назад. Со штурманского сиденья он лучше летчика видел, что происходит справа от них. – Понятливый, – доложил он Дралкину. – И покорный. Даже удивительно: такой настырный и такой покорный… Курс сто шестьдесят градусов, – бросил он летчику. – Сто шестьдесят, и никаких гвоздей до самого города. Без фотографии запомнят штурмана Кулева!
Бланк бортжурнала, вправленный для удобства в дюралевый держатель, после отхода от Р. не заполнялся. Теперь следовало задним числом восстановить пройденный путь, закрепить его в строках типографского листка. «Для кого? – подумал Кулев. – Кто будет проверять? На хуторе, перед стартом, ни одна душа его не потревожила, а в Ростове – кому он нужен? Дозаправимся и – домой. „Жду!“…» Бесконтрольность казалась ему независимостью, такой желанной, удачливость – мастерством; знать и чувствовать себя единственным, кому доверяют ответственные задания, было приятно. «Как бог!» – вспомнил он. В полку его не признают, а мнение дивизии другое – как бог!.. «Дусе оставаться в полку не надо, – думал Степан. – Я ее оттуда заберу…» Предупредила насчет Кашубы, уберегла от неприятностей… Себя – тоже, сама того не ведая. Хорошо бы перевести ее в свой полк. Или в штаб дивизии. «Определюсь – тогда», – думал он об устройстве своего и Дусиного житья по уже имевшимся походным образцам.