20 июля полковник Шалин передал Лукину телеграмму из штаба фронта.
— Опять требуют наступления? — устало спросил Лукин.
— Тут другое, Михаил Федорович, читайте.
Телеграмма гласила:
«Передать немедленно. Командарму 16 Лукину. Жуков приказал немедленно выяснить и донести штаб фронта, нет ли в вашем районе и где точно находится командир батареи 14 гаубичного полка 14 танковой дивизии старший лейтенант Джугашвили Яков Иосифович. Маландин. 20.7.41».
Вскоре на командный пункт Лукина прибыл командующий 19-й армией генерал Конев, чтобы договориться о совместных действиях по освобождению южной части Смоленска. Лукин показал ему только что полученную телеграмму, подписанную Маландиным.
— Опоздал Маландин, — проговорил Конев. — Я уже доложил Жукову. Яков был у меня в армии.
— Был?
— Да, командовал батареей. Ты знаешь, сколько раз я безуспешно пытался вернуть Витебск. Не успевали сосредоточиться, а тут приказ фронта, и снова в бой. Потери большие. А тут, сам понимаешь, сын Сталина… Вызвал его, предложил вместе с батареей отойти в тыл. Куда там. «Зачем обижаете, товарищ генерал? — Глаза блестят, кавказский темперамент. — Вы, — говорит, — командующий армией, идете в бой, а меня отправляете в тыл, как последнего труса. Мое появление в тылу расценят как дезертирство». Что скажешь, логика неопровержимая. Отказался я от своей затеи. Ушел он в батарею, а у меня кошки скребут. Случись что… Сын самого Сталина. — Конев помолчал, сглотнул слюну. — Прикажи, Михаил Федорович, еще кваску.
Клыков принес запотевший графин. Конев отхлебнул из кружки, смакуя, выпил до дна.
— И где же Джугашвили? — поторопил стоящий рядом Лобачев.
— Предчувствие, к несчастью, меня не обмануло. Наступление снова не удалось. Войска начали отход. Некоторые подразделения попали в окружение, в том числе и батарея старшего лейтенанта Джугашвили. Потом разведчики узнали, что он сумел отбиться от немцев и с двумя бойцами ушел в лес. Я дал задание партизанам разыскать эту тройку. Сформировал батальон добровольцев, послал в лес. Искали до тех пор, пока не поступило проверенное донесение, что Яков Джугашвили схвачен. Вот такие дела… Доложат Сталину. Не знаю, как мне аукнется… Не уберег…
Принесли радиограмму из политуправления фронта. В ней сообщалось, что в 16-ю армию едут писатели Шолохов, Фадеев и Петров.
— Ну, Алексей Андреевич, будем принимать дорогих гостей, — обратился Лукин к Лобачеву. — Событие для нас, прямо скажем, большого масштаба.
— Событие, конечно, — согласился Лобачев. — Да обстановка не совсем располагает. Встретить бы как положено, по всем статьям, а тут на счету каждый час, да что час — минута!
— И все равно, это для нас — большая честь, — сказал Лукин и кликнул адъютанта: — Клыков! — тот явился мгновенно. — Скажи-ка, Миша, читал ли ты роман «Тихий Дон»?
— Читал, товарищ командующий. Прекрасная книга.
— Верно! А «Разгром» Александра Фадеева?
— А как же. Левинсон и Морозко…
— Молодец! А вот «Двенадцать стульев»?
— Это про Остапа Бендера?
— Точно, про великого комбинатора. Так вот, писатели — авторы этих книг — сейчас приедут к нам в гости. Найдем чем встретить?
— Сообразим, товарищ командующий.
Когда адъютант вышел, Лукин повернулся к Лобачеву.
— Я очень люблю Шолохова, — заговорил он, и глаза его потеплели, засветились каким-то особым «домашним» блеском. — Особенно «Тихий Дон». Между прочим, Алексей Андреевич, Шолохов в этом романе про мою дивизию пишет.
— Как это?
— А ты вспомни боевые действия двадцать третьей Усть-Медведицкой, Заволжской дивизии. Так ведь этой дивизией я в Харькове командовал.
— Едут! — сообщил адъютант.
Все, кто были в штабе армии, вышли встречать писателей. Стоял полдень. Жаркие лучи июльского солнца нещадно жгли землю, не встречая на своем пути ни одного даже малого облачка. Еще издали увидел Лукин клубы пыли и с тревогой посмотрел на небо — не ровен час налетят стервятники.
Подъехала машина. Из нее вышли Шолохов, Фадеев, Петров и сопровождающие их работники политуправления фронта.
Шолохов первым спустился в землянку. Небольшого роста, в гимнастерке, туго перетянутой ремнем, с четырьмя шпалами в петлицах. На голове — сдвинутая на затылок пилотка. Ладный и собранный, он сразу стал центром внимания. Взгляд его чуть дольше задержался на лице командарма, безошибочно выделив его из всех присутствующих. Немного помедлил, прежде чем начать беседу. Писатель видел перед собой человека, ответственного за судьбу десятков тысяч людей, за положение на фронте, и хотел понять, что за человек перед ним. А генерал, глядя на известного писателя, чувствовал, что ему предстоит отвечать на вопросы, волнующие их обоих, дать анализ и оценку обстановки. Шолохов был мрачен.