Слободкин приоткрыл сперва один глаз, потом другой. Вот Плужников. Вот командир и Старик. И даже Евдокушин, за которого больше всех было боязно. И все — ничком, даже командир, не раз и не два испытавший судьбу, даже он лежит недвижимо, словно распятый — в одной руке автомат, в другой горсть мокрого песка, стекающего между конвульсивно зажатыми пальцами. Сергей видел это с поразительной точностью — черные, сбитые на сгибах в кровь пальцы командира и сквозь них, как в песочных часах, — ровная струйка мокрых песчинок.
Первым все-таки он, командир, пришел в себя. Слободкину это тоже хорошо было видно — лежал от него ближе всех. Распрямил сведенные пальцы, провел ладонью по лбу — вспотевшая кожа потемнела, на ней от налипшего песка резко обозначились глубокие, как шрамы, морщины. Огляделся, убедившись в том, что все прошло удачно, по цепочке, через Слободкина передал новый приказ:
— Уходим!
Выкарабкались из заросшего кювета, двинулись за командиром. Некоторое время шли опять параллельно дороге, совсем недалеко от нее, и танковый гром продолжал висеть над ними, оглушая, выматывая душу. Слободкин заметил, что командир и Старик хорошо знают места, по которым идут. Сколько же раз были исхожены ими эти невидимые пути-перепутья! Именно невидимые — Слободкин глядел под ноги, следопыт он был неплохой, но нигде и намека на тропку не находил. Шагали долго, быстро, уверенно. В одном месте, правда, чуть менее уверенно своротили в сторону — мимо внимания Сергея это тоже не прошло. Но и после своротка, когда большак стал отдаляться, долго еще преследовал их лязг гусениц и гул моторов. И налетевший ветер долго еще не в силах был заглушить обезумевшего металла.
— Затевает что-то новое, грандиозное, паразит. С фронта на фронт железо не зря катит, — сказал командир, когда гром наконец оборвался. — Кто прикинул, сколько танков в колонне? Двести? Триста? Пятьсот? Больше? Меньше? Что молчите? Ну, хлопцы!
Никто не мог хотя бы приблизительно ответить на этот вопрос. Ни Старик, ни Плужников, ни даже он, Слободкин. О Евдокушине и говорить нечего. Слободкин после раздумья все ж попробовал:
— Много…
— Ответ правильный, — не то согласился, не то съязвил командир. — Много. Нам бы чуть поточней, а?
Никто больше рта не раскрыл. Командир сплюнул.
— Партизаны-разведчики, мамочку вашу… Время надо было засекать. Вре-мя! Часики!
— Мои остановились в болоте, — буркнул Слободкин. — В том, самом первом, где у меня рация с ремня сорвалась.
Командира передернуло:
— Рация? Сорвалась? Как это сорвалась? Ты в своем уме?
Это было уже слишком. Слободкин, однако, сдержался, как мог, спокойно объяснил:
— Ремень лопнул при ударе. В грузовом парашюте у нас еще одна, основная есть, вы же видели. Все предусмотрено. Только часики вот одни и те захлебнулись.
Выслушав объяснение Слободкина, командир не много угомонился:
— Часики потом почистить нужно. Мои тоже на самом пределе, но все же топают, смотри, — он сверкнул облинялым циферблатом. — Короче, я засек и сейчас все подсчитаем с точностью до грамма. Час сорок тянулась эта гадюка. С небольшим гаком даже. Какую скорость по такой дороге развивают немецкие танки? Это мы знаем, — сам себе ответил командир. — Какую дистанцию держали между собой?
На этот счет мнения разошлись. По Евдокушину выходило, что никакой дистанции вообще не было.
— Как же ты прошмыгнул? Верхом, что ли?
Евдокушин смутился. Командир попробовал приободрить паренька:
— Не тушуйся, радист, ты молодец пока.
Он снова глянул на часы и добавил:
— Донесение в штаб тебе передавать. И чем скорее, тем лучше. А насчет дистанции я так скажу: немец человек аккуратный, все по наставлениям у него, которые нам известны с первого до последнего. Арифметику мы тоже знаем, все четыре действия. Что получается? — командир неожиданно перешел на шепот, словно кто-то мог подслушать его в этот миг. Евдокушин не расслышал и смутился еще больше. Мимо внимания командира не прошло и это: