— Но экзамены наши, Николай Васильевич, продолжаются. И будут продолжаться до тех пор, пока не наступит самый главный экзамен, выпускной — конец войны. До него далековато пока, однако думать надо о нем уже сейчас, потому что все сделанное нами мы должны будем предъявить на нем.
— А кто же экзаменатор? — Калуцкий с напряженным вниманием смотрел на командира полка, ждал, что тот ответит. — Кто будет принимать этот самый главный, выпускной, товарищ подполковник?
— Кто? Полагаю, народ, история, — просто, без какой-либо напыщенности сказал Шейнин. — И что особенно важно — собственная совесть.
Как, однако, высокие слова можно произнести обыденно, буднично. Так, что они не потеряют своего благородства даже здесь, в сырой, холодной землянке на КНП гаубичной батареи. Не под бурные продолжительные аплодисменты многотысячной аудитории произнести, а перед одним, едва знакомым человеком, под грохот взрывов вражеских снарядов.
Командир полка с адъютантом отправился на свой командный пункт. А Калуцкий стал готовить к бою подчиненных.
После артподготовки восемь немецких танков с автоматчиками на броне ринулись на боевое охранение пехотинцев, смяли его. Десант был сброшен с них без особого труда плотным встречным огнем, но танкам удалось прорваться. И тогда вступил в дело первый дивизион 1229-го артполка капитана Тетерюка. А затем и второй под командованием капитана Стрежнева, в который входила батарея Калуцкого. Ему, по сути дела новому комбату, пришлось со своего КНП корректировать огонь всех батарей дивизиона.
Из леса высыпала вражеская пехота, укрываясь за танками, стрелявшими на ходу из орудий, рьяно бросилась вперед.
— Радист! — крикнул Калуцкий. — Срочно поправку на батарею! — Он знал, что его команды дублируются всему дивизиону, и очень волновался. Немцы все ближе подступали к нашим позициям, и потому нарастала опасность угодить по своим.
— Дивизиону, беглым… По четыре снаряда… Огонь!
— Есть! — тотчас же передал на батарею целеуказания радист Иван Шавшин, склонившийся над рацией в своей ячейке. И воскликнул радостно: — Приняли, товарищ старший лейтенант! Сейчас ахнут!
С нетерпением ждал Калуцкий этого залпа — так как, возможно, не ждал никогда прежде. И вот громоподобно загремело в отдалении, просвистела в вышине лавина снарядов, и перед наступавшими вражескими танками и пехотой густыми грязными фонтанами вспучилась земля. Два танка, угодив под прямое попадание, смрадно зачадили, черный дым взвился над ними мохнатыми космами. Но другие, обходя их с боков, неслись вперед.
— Радист! Еще поправка на батарею! Упреждение…
— Есть, товарищ комбат! — мгновенно откликнулся сержант Шавшин. — Давайте, передаю!
И тут же грянул новый залп.
Да, что тут ни говори, а стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы — не семидесятишестимиллиметровые орудия, на которых Калуцкому пришлось воевать на ораниенбаумском «пятачке». У этих и голос басовитее, и вид грознее. Дальность стрельбы почти вдвое больше — до двенадцати километров. Сам снаряд втрое тяжелее — двадцать один килограмм, а потому и скорострельность реже — семь выстрелов в минуту. Но зато какие это выстрелы по сравнению с теми, давнишними! Земля содрогается при залпах! Батарея снабжена средствами звуковой разведки. На механической тяге — каждому орудию придан мощный «студебеккер», берущий до ста шестидесяти снарядов. Всем хороши гаубицы! Радоваться бы этакой силище.
Калуцкий и радовался. Но, странное дело, глядя на эту механическую тягу, на этого трехосного американского «буйвола», полученного, как и сотни других машин, по ленд-лизу, на его огромные ребристые скаты, охваченные стальными цепями, глядя на эту мощную машину, комбат Калуцкий… тосковал по лошадям. Сразу же вспоминались ему орудия на конной тяге, артиллерийские лошади-трудяги, которых жалел за их, казалось, не лошадиную долю. А через эти воспоминания уносился мыслями к отчему дому, что на далекой Кубанщине, к родным, к погибшим — к старшему брату Якову и отцу Василию Ивановичу, который не мыслил своей жизни без лошадей и приучал его, малолетнего Николку, крепко держаться в седле…
И все же гаубицы, вкупе с мощными «студебеккерами», — внушительная сила. Калуцкий сознавал это. Еще на курсах повышения, на полигонных стрельбах его восхищали их громоподобные залпы.
Вражеские танки вырвались слева на опушку и очутились неподалеку от КНП командира первого дивизиона Тетерюка. Огнем гаубиц, вызванным Калуцким, были подожжены еще две бронированные машины, но оставшиеся четыре продолжали упрямо идти вперед. Их продвижение было столь стремительным, близость настолько опасной, что капитан Тетерюк со своими артиллеристами не успевали развернуть им навстречу тяжелые гаубицы.