Пехотинцы вместе с артиллеристами-подносчиками несли на себе тяжелые ящики, с трудом вытаскивая ноги из трясины, обливаясь потом, и не утереть этот липкий пот с лица — руки заняты увесистой ношей. Отлегло слегка от сердца у комбата: теперь можно держаться.
Но то, что увидел он в следующую минуту, заставило содрогнуться. Вражеские танки выскочили на макушку холма и ринулись по склону. Танки шли развернуто, фронтально, но основная масса устремилась к правому флангу, туда, где в кустарнике притаилось орудие сержанта Филатова. Глядя на безудержно двигавшееся стальное стадо, Калуцкий понял, что одной батарее не укротить его. Больше того, не устоять перед такой лавиной — сомнет. Значит, надо подключать дивизион, просить ПЗО (подвижной заградительный огонь) по заранее подготовленным участкам склона.
Капитан Стрежнев откликнулся сразу же.
— Прошу ПЗО-один, товарищ капитан! — нетерпеливо задышал в трубку Калуцкий. — Немедленно прошу ПЗО-один, а то танки успеют проскочить через намеченную полосу.
…И закипел бой. Десятки орудий с плацдарма ударили почти одновременно с закрытых позиций. Земля на склоне холма вздыбилась черной стеной перед вражескими танками. Они пронзили ее на большом ходу, выскочили на луговой простор и продолжали двигаться вперед. Все потонуло во вспученной взрывами земле, дыму, пыли. Сколько еще танков там, за этой непроницаемой завесой, — не разглядеть. Да и не до того.
— Батарея! Бронебойными — беглый огонь!
Калуцкий тревожился за орудие Филатова: оно било осколочными по автоматчикам и, пожалуй, находилось в большей опасности, нежели три других. Однако сейчас стоял вопрос о судьбе, быть может, всего плацдарма — на других участках тоже кипел бой, — и ему, комбату, надо было незамедлительно решать более важные задачи. Целиком положившись на Филатова и его артиллеристов, на их сметливость и мужество — да и помочь им все равно не мог в эти минуты, — он стал передавать в дивизион новые, подкорректированные данные для стрельбы. Нужна была вторая полоса заградительного огня перед танками, просочившимися через первую. И такая полоса выросла незамедлительно, еще более мощная. Калуцкий сразу определил, что вступил в дело весь артиллерийский полк, и мысленно поблагодарил подполковника Шейнина. Теперь и филатовскому орудию много легче.
Опять все смешалось в огне, дыму, пыли. Казалось, земля ходуном ходит от взрывов снарядов, от орудийного грохота.
Но вот аспидно-сизая хмарь расступилась. Несколько танков жирно дымили в разверзнутой шири, другие пытались выдержать прежнее направление, не прекращали стрельбы. Однако становилось понятно, что находящиеся в них танкисты, попав под шквальный артиллерийский огонь, утратили веру в успех. Действия их, суматошные и нервные, не вели ни к чему.
К батарее Калуцкого прорвались «юнкерсы», один за другим, пикируя, пронеслись над ней с надрывным воем, высыпая из брюха бомбы, поливая огнем из пулеметов. Болотистая трясина заколыхалась, точно морская зыбь, высоко вскинулись черно-зеленые фонтаны грязи. Опадая, липкая жижа густо окатывала батарейцев, но они, с головы до ног облитые ею, продолжали вести огонь.
От взрывов бомб загорелись ящики с боеприпасами, которые с таким трудом тащили через трясину пехотинцы и подносчики. Это грозило непоправимой бедой — все могло взлететь на воздух. Но артиллеристам ни на секунду нельзя было оторваться от орудий: оставшиеся танки гитлеровцев и две самоходки пришли на помощь, автоматчики наседали на батарею — надо было отбиваться.
— За мной! — крикнул замполит дивизиона Дзнеладзе, оказавшийся тут же, на батарее. — Все, кто свободен, за мной!
Но свободным был лишь артиллерийский мастер Кукушкин. Вдвоем бросились к ящикам, стали растаскивать их, сбивать пламя торфяной жижей. Обожженные, в обгорелой форме, они выбрались-таки из-под огня.
— Вот и все. Теперь можно воевать спокойно, — сказал Дзнеладзе, и глаза его на закопченном лице счастливо заблестели.
— Да, теперь вполне можно, — согласился артиллерийский мастер Кукушкин.
И они побрели к болоту ополоснуться.
Батарея Калуцкого несла ощутимые потери, несмотря на мощный заградительный огонь всего артполка. С болью глядел Николай на разбитую гаубицу, на погибших артиллеристов, лежавших рядом с орудиями. Ему доложили, что в расчетах осталось всего по два-три человека…
Только к вечеру закончился этот изнурительный бой. Ни второй атакой, ни последовавшей за ней третьей гитлеровцам не удалось сбросить в реку защитников плацдарма.
На закате все кругом стихло. Ни выстрелов, ни грохота танков, но долго еще звенело в ушах да слезились глаза от едкого порохового дыма. Батарейцы сидели на станинах, на ящиках, курили, слушали умиротворенную тишину и считали вражеские танки, мертво застывшие на склоне холма, на лугу. Некоторые слабо чадили.