Радист, не сводя глаз с комбата, ловил на лету каждое его слово, передавал команды на батареи.
Несколько секунд спустя донесся орудийный грохот с того берега, и густая стена огня, дыма, земли выросла перед танковым валом. Калуцкий попросил батарею дать еще пару залпов и перенес огонь на новый рубеж.
— Хорошо! Очень даже неплохо! — ликуя, кричал по телефону Леладзе со своего КНП. — Теперь танкам непросто пройти. Но все лезут и лезут, проклятые. И автоматчики как саранча. Слушай, комбат, дай огоньку покрепче. Очень прошу!
— Вызываю дивизион, — спокойно ответил Калуцкий. — Группу разведчиков шлю вам на помощь. Старший — лейтенант Комашко.
Сколько раз в прежних боях приходилось ему вызывать заградительный огонь, корректировать стрельбу орудий. Казалось, привыкнуть пора, и все же не мог не волноваться, потому что каждый бой был отличен от других, предыдущих. Особенно сильное волнение наступало, когда танки, прорвавшись через заградительные полосы огня, все ближе и ближе подступали к позициям пехотинцев. Здесь требовалась точная работа, ошибешься — и накроешь своих.
Кострами пылали вражеские машины. После мощных залпов гаубиц всего дивизиона оставшиеся расползлись, беспорядочно отстреливаясь из пушек. Два-три танка, наиболее дерзких, еще рвались вперед, но уже было ясно, что их участь решена. Вскоре и они загорелись.
На правом фланге плацдарма немцам так и не удалось сбросить в реку обескровленную роту капитана Леладзе. Даже потеснить не удалось. Хорошо сработали наши артиллеристы.
— Где ты раньше был, дорогой? — прочувствованно говорил Леладзе, оглядывая поле затихшего к вечеру боя. — Разве нам удержать их без твоих орудий? Нет, тремя противотанковыми ружьями, гранатами не удержать. — Помолчав, тихо, печально произнес: — Все мы, вся моя рота полегли бы здесь без вашей поддержки.
— Что на других участках плацдарма? — спросил Калуцкий, прислушиваясь. — Вроде, как и у нас, затихло.
— Там тоже славно поработали ваши артиллеристы. Отброшены немцы. Трудненько с ними пришлось.
— Понимают, сволочи, что отсюда, с наревского плацдарма, открывается нам путь в Германию.
— Рацию у меня осколком прошило, товарищ капитан. А без нее много не навоюешь. Надо бы связаться с артполком через вашу, попросить другую.
— Обязательно надо. Пришлите своего радиста.
Командир полка подполковник Шейнин, узнав, что Калуцкий лишился связи, незамедлительно прислал новую рацию. И приказ-просьбу — держаться: стрелковой роте на правом фланге ждать помощи неоткуда. Держаться до тех пор, пока саперы не наведут мост и по нему не переправится подкрепление.
И опять капитан Леладзе оказался прав: на рассвете немцы снова пошли в наступление. Видимо, они догадывались или знали, что к тому берегу стягиваются советские войска. И потому торопились. Им надо было во что бы то ни стало овладеть плацдармом, разрушить мост, сорвать переправу.
Ожесточенные бои шли еще два дня. Целых два дня небо над плацдармом, на подступах к нему было затянуто дымом и гарью, земля, перепаханная бомбами и снарядами, содрогалась, вскипала от взрывов река. Немцам, несмотря на отчаянные усилия, не удалось сбросить защитников плацдарма в Нарев. Вынужденно отступив, они оставили после себя целое кладбище сожженных танков и самоходок.
Только на третью ночь батареи 1229-го гаубичного полка переправились через Нарев. Как родных, встречал комбат Калуцкий батарейцев и, глядя на них, на свою группу, впервые за эти дни осознал, какую большую работу проделали они все вместе.
После того как переправившиеся части отбросили немцев километров на двадцать от плацдарма, наступило затишье. Батарейцы недоумевали: почему вдруг все застопорилось? Калуцкий и сам недоумевал. Приходилось лишь отвечать:
— Командованию виднее… Приказано закрепиться.
Редкая орудийная и пулеметная перестрелка после жарких боев за удержание плацдарма почти не принималась во внимание. В батареях кроме работ по укреплению позиций стали даже проводиться занятия по изучению техники, отработке стрельбы, корректировке огня.
— Отсыпайся, ребята, отъедайся, — невесело шутили артиллеристы. — Пишите в письмах девчатам, как мы тут молотим фашистов.
Все вроде бы спокойно, мирно. И вдруг в один из таких дней — чей-то истошный крик:
— Командира полка убило!
Подполковник в сопровождении офицеров обходил позицию батареи, и тут — внезапный взрыв. Сраженный осколком снаряда, Шейнин упал. Калуцкий кинулся к нему. Кровавое темное пятно расплывалось по кителю, но командир полка был жив. У него хватило сил поднять отяжелевшие веки и произнести: