— Ближе. Прошу вас, поближе, пожалуйста.
— Врача! — крикнул Калуцкий. — Немедленно врача!
Пока старший полковой врач Костюкова бинтовала рану, подполковник мутным, гаснущим взором силился распознать склонившихся над ним офицеров. Наверное, это ему не удавалось, он лишь чувствовал их близость и потому, досадуя на свое бессилие, едва слышно проговорил:
— Полк… На вас наш полк…
Машина с командиром полка уходила в сторону наревского плацдарма, где еще недавно кипели бои.
Калуцкий глядел «виллису» вслед. Трудно было поверить, что каких-нибудь несколько часов назад он еще разговаривал с подполковником в его блиндаже. По вопросу служебному и, казалось бы, не очень значительному. И опять, как при первой встрече, когда прибыл в полк, его удивила внимательность Шейнина, мягкая какая-то интеллигентность. Командир полка прочитал поданный им рапорт, поглядел вопрошающе:
— Вы просите, товарищ старший лейтенант, снять с должности старшину батареи, не справляющегося со своими обязанностями. И назначить на это место командира орудия сержанта Капустина. Так я вас понял?
— Так точно, товарищ подполковник.
— Я не против такого назначения. Но почему именно Капустина? Учитываете ли при этом психологический фактор?
— Я говорил с Капустиным. Да и сам вижу: тяжеловато ему у орудия с израненными ногами, товарищ командир полка.
— Это так, причина объективная. Но я несколько и о другом. А что, как вы полагаете, может подумать об этом его жена?
— Но ведь Капустин идет на повышение. Если она и узнает, должна порадоваться.
— Вот в этом-то я не совсем убежден. Гаубица, как вы знаете, у сержанта Капустина необычная, приобретенная его супругой на семейные сбережения, по ее просьбе подаренная именно ему. Она знает: муж воюет на ней, бьет фашистов. И она вправе гордиться им и своим подарком. А вот что такое старшина батареи, едва ли знает.
— С Василием Григорьевичем мы переговорили и об этом, — ответил Калуцкий, удивляясь проницательности Шейнина. — Если потребуется, он объяснит ей, что гаубицу передает человеку достойному, а на другую должность назначают, как того требует фронтовая обстановка. Хороший старшина батареи выйдет из Капустина. А у орудия ему действительно тяжело, товарищ подполковник.
— Ну, ну, будь по-вашему, Николай Васильевич, — задумчиво, как бы внутренне не соглашаясь с самим собой, произнес Шейнин. — Такой ведь подарок…
Машина уходила все дальше и вскоре совсем скрылась из виду.
Николай Калуцкий мысленно прощался с командиром полка. Отчетливо еще стоял в памяти его мягкий, вроде бы и не командный голос. Вспоминались немного грустные слова Шейнина при первой встрече…
Лишь в середине января, после трехдневных ожесточенных боев, вражеская оборона была прорвана. Низко стлался туман, почти беспрерывно шел дождь со снегом, дороги развезло так, что трудно было угнаться за отступающим противником. В сто чертей кляли солдаты эту слякоть, эту знобкую сырость, от которой не было никакого спасения. И добрым словом поминали ядреные русские зимы, морозные дни и ночи, в которые воевалось намного сподручней.
Бросая застрявшие в непролазной грязи машины, орудия, повозки, оставляя за собой разбитые танки, самоходки, немцы поспешно откатывались к Висле. Не давая им ни дня передышки, наши части неотступно преследовали их, подавляя с ходу отдельные вражеские группировки, пытавшиеся прикрывать отступление.
Шел на запад по непролазным дорогам и 1229-й гаубичный артиллерийский полк, а в его составе — батарея Калуцкого. Теперь — капитана.
Алексей Высоцкий
В НЕБЕ — СКОМОРОХОВ!
Впервые я встретил его в 1943 году, когда войска Северо-Кавказского фронта вели трудные бои за освобождение Крыма. По долгу службы мне довелось тогда заехать к соседям-авиаторам. Их пункт наведения был рядом с нашим НП.
Войдя в блиндаж командира-авиатора, я понял, что попал в неудачный момент. Он распекал летчика, у которого после аварии самолета куда-то исчезли из кабины часы.
Пилот — совсем еще молодой человек с острым взглядом чуть прищуренных карих глаз — держался с достоинством, спокойно. Веселые искорки, прыгавшие в его глазах, свидетельствовали о том, что он не считает себя виновным в происшедшем.
— Есть, пять суток! — четко повторил старший сержант Скоморохов и, повернувшись кругом, вышел.
— Скоморохов?! — повторил я его фамилию. — Это не о нем ли писала недавно наша газета?