В войну мое поколение научилось любить и верить, ненавидеть и отрицать, смеяться и плакать. Мы научились ценить то, что в силу привычки теряет цену в мирные дни, что становится обыденным: случайно увиденная на улице улыбка женщины, парной майский дождик в сумерках, дрожащий отблеск фонарей в лужах, смех ребенка, впервые сказанное слово «жена» и самостоятельное решение.
Мы научились ненавидеть фальшь, трусость, ложь, ускользающий взгляд подлеца, разговаривающего с вами с приятной улыбкой, равнодушие, от которого один шаг до предательства.
Наша память — это душевный и жизненный опыт, оплаченный дорогой ценой.
Вот почему, когда по случайным ассоциациям — то ли скрежет трамвая на поворотах, напоминающий свист тяжелого снаряда, то ли похожая на пульсирующий огонь пулемета вспышка автогена в каркасе строящегося дома — память возвращает нас к дням войны, мы начинаем больше ценить тишину, спокойный блеск солнца, прозрачность воздуха.
1971—1984
Николай Черкашин
К СТОПАМ СКОРБЯЩЕГО МАТРОСА
«Любовь к Родине и верность присяге были для них сильнее смерти».
Из ила забвения
В ночь на 29 октября 1955 года самописцы сейсмических станций Крыма вздрогнули и прочертили острый пик. Отметка походила на обычный подземный толчок. Никто из дежурных не знал тогда, что бесстрастные приборы чутко откликнулись на взрыв, рванувший днище линкора «Новороссийск». Эпицентр толчка приходился на Севастополь: Северная бухта, 3-я якорная бочка, в двухстах метрах от набережной морского госпиталя…
Имя этого корабля я услышал давно — еще школьником. Его произносили вполголоса: так и должно было быть — в знак скорби. Но при этом оглядываясь — не подслушал ли кто государственную тайну? Шел всего лишь пятьдесят пятый год… Однако ни тогда, ни теперь гибель линкора «Новороссийск» не составляла и не составляет никакой особой тайны. Не могла быть тайной весть, облетевшая весь флот, сотни семей, все крупные газеты мира…
Несколько лет назад натовские военные журналы, комментируя события тридцатилетней давности, писали, не скрывая злорадства:
«Самая крупная катастрофа в истории Вооруженных Сил Советов произошла как результат технического авантюризма большевистского флота».
«Русские потеряли самый крупный свой корабль, доставшийся им от итальянского флота как трофей, только потому, что они не смогли овладеть слишком сложной для них западной техникой».
Можно было бы привести еще добрую дюжину подобных сентенций.
Тридцать три года мы молчали о трагедии «Новороссийска», так, словно нам нечего было возразить нашим недругам. Это молчание воспринималось ими (или выдавалось широкой публике) как наше невольное согласие с оценками западных военных обозревателей драмы в севастопольской бухте, оценками весьма предвзятыми, а то и вовсе извращенными.
За треть века нашего неправедного молчания имя погибшего линкора обросло множеством небылиц, домыслов, кривотолков. «Новороссийск» стал мрачной легендой нашего флота, а Северная бухта Севастополя обрела славу филиала «бермудского треугольника».
«Как же, как же, — приходилось слышать не раз и не два, — ведь на том же самом месте взорвалась и погибла в 1916 году «Императрица Мария» — лучший линкор Черноморского флота. Причем оба корабля перевернулись. На «Марии» погибло человек триста, а на «Новороссийске» — раза в три больше…»
«Трое суток живые из-под воды в корпус стучали…»
«Водолазы работать не могли… Все коридоры трупами были забиты. Трое — в уме повредились…»
По счастью, еще живы те люди, которые могут рассказать, как было все на самом деле… По счастью, даже те, кто уже ушли из жизни, успели оставить свои свидетельства…
«Это не газон, это братская могила!..»
Среди читательских откликов на повесть «Взрыв корабля», опубликованную в 1987 году в февральском номере журнала «Дружба народов» (речь в ней шла о гибели линкора «Пересвет» в Средиземном море), пришло письмо от дочери погибшего на «Новороссийске» инженер-капитана 3 ранга Матусевича.
«Пишу в надежде привлечь Ваше внимание к трагической судьбе линейного корабля «Новороссийск», — обращалась ко мне Ирина Ефимовна Руденко. — Сейчас официально этого корабля будто и не существовало. В музее Черноморского флота, где хранятся сведения о каждом буксире, нет ни строчки о флагманском корабле линкоре «Новороссийск». Все корабли послевоенной поры имеют свои советы ветеранов, только «новороссийцы» вынуждены собираться как бы подпольно. Их сторонятся, их чураются. Братская могила моряков-«новороссийцев» осталась безымянной. В краеведческой литературе, в путеводителях по достопримечательностям Севастополя ее стыдливо именуют «газоном». Но ведь живы и жены, и матери, и дети погибших. Каждый год они приезжают на Братское кладбище и ставят на безымянном «газоне» фотографии своих родных. Два года назад здесь появился гранитный камень с именами двадцати семи моряков крейсера «Кутузов», которые пришли на помощь «Новороссийску» и погибли вместе с его экипажем. Можно понять «кутузовцев», которые не хотят, чтобы имена их товарищей канули в Лету. Но поймите и нас: над могилой, где покоятся более шестисот человек, написано только двадцать семь имен. Это несправедливо!