В тот первый день захотелось нам с приятелем в гальюн. Да где его найдешь в таком лабиринте? Спросили мы у старослужащего Ивана Сапронова.
— Ладно, — говорит, — дуйте за мной!
Ну, мы и дунули. Шли по каким-то длинным коридорам, спускались под палубы, пробирались через кочегарки, снова поднимались и снова петляли по каким-то проходам, коридорам… Ну, думаю, дела. Мало того, что убегаешься, так и не найдешь его, этот гальюн, пропади он пропадом. Мы уж и ориентировку потеряли — где корма, где нос, где левый борт, где правый… Тут Сапронов нас, наконец, привел.
— Вот вам, блаженствуйте! — И ушел.
Дела мы сделали, а как обратно выбираться? Стали Ивана искать, всех подряд спрашивать:
— Не видали ли моряка такого — рослого, полного.
Народ посмеивается:
— У нас тут все не худенькие! Из какой он бэче?
— Не знаем.
— А вы из какой?
— Артиллеристы мы…
— Дивизион какой?
— Зенитчики…
— Эк, вас куда занесло. Да у вас же свой гальюн рядом.
Ну, хохот, конечно… Разыграл нас Сапронов. Нашлась добрая душа, вывела нас на верхнюю палубу, а там по левому борту на ют пробрались, отыскали свой люк и вниз.
В октябре пятьдесят пятого я дослуживал четвертый год. Сам уже молодых за кипятком на марс посылал. Ну, правда, сигнальщики перехватывали, объясняли, что выше лезть уже не положено, а за чаем надо метров на двадцать вниз спуститься — на камбузную площадку, в самоварную выгородку.
За неделю до взрыва линкор стоял в другом порту. В три часа ночи все соединение подняли по тревоге, и корабли срочно перешли в севастопольскую бухту. Говорили, что в Черном море обнаружили неизвестную подводную лодку. Вот и перевели нас под надежную защиту.
В пятницу 28 октября после дневных стрельб линкор встал против Госпитальной стенки. Были объявлены сход на берег и стирка. Боцманская команда вооружила бельевые леера, подали воду на ют, и там на тиковой палубе (деревом была покрыта только корма) мы начали драить щетками свои робы и форменки. Стирали на совесть. Были такие ловкачи, что замазывали всякие пятна на белых брюках и форменках зубным порошком. Но Сербулов, помощник командира, умел выводить на чистую воду. Выстроится братва перед увольнением по форме-раз (белый низ, белый верх), Сербулов пройдется вдоль строя и — цепочкой по штанам. У кого белая пыльца вспорхнет — вон из строя стираться…
Я в увольнение не собирался. Постирал бельишко, а вечером отправился в гости к земляку — шестнадцатилетнему юнге из оркестра Коле Крайнову. Он тоже родом из Чудова. Знать бы, что видимся с ним в последний раз. Взрыв прошелся как раз через кубрик музыкантской команды и юнгу разорвало в клочья…
Взрыва я не слышал. Наш 13-й кубрик находился в шкафуте правого борта в забашенном пространстве второй противоминной башни. За ее основанием и висели наши койки.
Проснулся от крика дневального Омельченко:
— Подъем! Корабль взорвался!
Света нет. Включили аварийные синие плафоны. Молодых толкаю, а они спят, только во сне мычат. Молодых много было. Наши войска как раз из Австрии вывели, и часть солдат прислали на линкор. Прибыли за день до взрыва, в сапогах. В воде их потом эти сапожки потянули…
Объявили боевую тревогу. У нас, зенитчиков, так было заведено: по тревоге хватали одежду и — на боевые посты. Там уже одевались. Главное, чтобы успеть самолеты «противника» встретить. А в чем ты — неважно. В трусах и шлемофоне, но в руках — маховики, в прицелах — небо.
Так в пятьдесят четвертом было. Тогда над севастопольскими бухтами пролетал иностранный самолет-разведчик. «Новороссийск» первым открыл зенитный огонь. Но наш потолок — 14 километров, а самолет выше летел. Били в самый зенит, так что осколки на корабль полетели. Ведищеву, правому замочному, плечо разворотило… Все соединение стреляло, но самолет ушел. Его потом над материком сбили, почти как Пауэрса.
Вот мы и решили — снова провокация. Примчался я на свой 71-й боевой пост — это на правом борту возле фок-мачты спаренные зенитные «сотки». Натянул шлемофон. Первая команда пошла:
— Орудие боевым — зарядить!
Тут из элеваторного люка стали выскакивать патроны — один за другим. По 28 килограммов штучка.
Зарядил я свое левое, доложил:
— Товьсь!
Руку на спуске держу, слышу в наушниках голос наводчика вертикального:
— Цели нет!
Наводчик горизонтальный:
— Цели нет!
Прогнали по всему азимуту — одни звезды. Нет воздушных целей.