— Что вы думаете о причинах взрыва?
— Думаю, что все-таки это была донная мина. Когда линкор становился на бочку, Хуршудов поздновато погасил инерцию, отдал оба якоря. Якоря, как плуги, пропахали грунт и затралили мину. От толчка пустился в ход остановившийся часовой механизм.
— Но комиссия не исключала и возможность диверсии…
— Да, не исключала. Но все же более вероятной была признана донная мина. Мне приходилось слышать о боевых пловцах, якобы проникших в севастопольскую бухту и подцепивших к борту «Новороссийска» взрывное устройство… По данным нашей разведки, никаких судов нечерноморских держав в Черном море на 29 октября не было. Никаких следов присутствия боевых пловцов в бухте не обнаружено. Разумеется, если бы в гавань проникли незамеченные диверсанты, я бы нес гораздо большую ответственность за гибель линкора, Но повторяю еще раз: все это — не более, чем версия, принять ее всерьез мне очень трудно. Человек не верит в то, во что ему не хочется верить… Не подумайте, что я выбираю наиболее удобную для себя версию. Все решала комиссия, в которой работали видные специалисты флота и крупные деятели науки. Академики Юлий Александрович Шиманский, Михаил Алексеевич Лаврентьев… И последний аргумент. Сразу же после трагедии «Новороссийска» мы заново протралили всю Северную бухту. Было извлечено из ила еще несколько немецких ящичных мин, не подлежащих электромагнитному обнаружению. Контрольный взрыв показал, что сейсмические отметки аналогичны тем, что были зарегистрированы сейсмостанциями Ялты и Симферополя…
Председатель комиссии Малышев мне сказал: «Итог ясен. Линкор затонул». — Я его поправил: «Не затонул, а перевернулся». — «Какая разница?» — «Разница в скоротечности катастрофы». — Тогда Малышев спросил: «Зная конечный результат, как бы вы поступили?» — «Я не мог знать конечного результата». — «В первую очередь вы должны были снять команду с линкора». — «Тогда бы мы не вели сейчас с вами эту приятную беседу».
Вот такой был диалог.
Пархоменко достал с полки «Корабельный устав ВМС СССР» 1951 года (тот самый, требования которого действовали и в 1955 году), прочитал:
— Статья шестьдесят девять: «Во время аварии командир корабля обязан принять все меры к спасению корабля: только убедившись в невозможности его спасти, он приступает к спасению экипажа и ценного имущества».
Пархоменко снял еще один томик.
— После гибели «Новороссийска» редакцию этой статьи в Корабельном уставе МВФ СССР от 1959 года несколько изменили: «Во время аварии командир обязан принять все меры к спасению корабля. В обстановке, угрожающей кораблю гибелью, командир корабля должен своевременно принять меры к организованному оставлению корабля личным составом».
Замечу еще вот что, — добавил Виктор Александрович. — Русские моряки никогда не бросали свои корабли на произвол судьбы. Принято было бороться за живучесть до последнего… Броненосцы в Цусиме переворачивались вместе с подпалубными командами. Матросы прыгали в воду лишь тогда, когда корабль сам стремительно уходил в нее… Всегда стояли до конца. Это был обычай. Это был закон.
Я часто думаю, когда именно я должен быть приказать оставить линкор? Легко сказать — своевременно. Но как узнать это время? Как «убедиться в невозможности его спасти», если тебя уверяют, что спасение возможно, и сам ты в это веришь, и все в тебе кричит — нельзя бросать линкор в двух шагах от берега. Аварийные работы в такой близости от берега, при таком спокойном море, при такой ничтожной глубине под килем не предвещали столь большого количества жертв. Худший вариант, к которому мы были готовы, — заваливание линкора на левый борт. Конечно, при этом кто-то мог пострадать. Но это были бы единицы, а не сотни…
Жертв было бы еще больше, если бы я не приказал незанятым на аварийных работах построиться на юте. Но даже это распоряжение вызвало разные толки. Тот же председатель комиссии сказал мне: «Сосредоточив столько людей на юте, вы способствовали потери остойчивости корабля». Не буду говорить о несоизмеримости массы линкора с весом людей, собранных на юте. Это очевидно. Но даже если бы такое влияние на остойчивость и в самом деле было возможно, то оказало бы только благоприятное действие: каре было построено на правом борту линкора, а значит, откренивало его в сторону, противоположную заваливанию судна. Представьте себе такую вещь: на моем месте в ту ночь оказался бы иной адмирал, и он благополучно бы снял с корабля весь экипаж, хотя бы за десять минут до опрокидывания. Этому адмиралу обязательно поставили бы в вину, что линкор был брошен экипажем на произвол судьбы, сказали бы, что этих десяти минут хватило бы для того, чтобы что-то перекрыть, затопить, заделать. Разве не так? Если бы вопрос стоял так: Пархоменко пойдет под трибунал, но все останутся живы, я бы сделал именно этот выбор. Но не было на моих часах этой красной отметки, до которой я должен был успеть снять людей! Да и невозможно было даже предположить о необходимости такого выбора.