Так оно и шло. Взвод Кондратьева постоянно был в передовых. И ни он сам, никто другой в полку, конечно, не предполагали, что впереди его ожидают неудачи. Напротив, через некоторое время Кондратьева назначили командиром роты. Казалось, теперь у него есть возможность проявить себя еще лучше.
Однако вышло иначе.
Роту Кондратьев, что называется, не потянул. Старался за все браться сам, успевал, но упускал главное — организацию работы подчиненных, контроль исполнения. В первую очередь это касалось командиров взводов. Он часто взваливал на себя их обязанности, опекал даже по мелочам. И постепенно те стали привыкать к такому положению.
Комбат не раз беседовал с Кондратьевым: указывал на просчеты, сетовал, как лучше строить свою работу с командирами взводов. Ротный слушал его внимательно, не возражал. Да и что скажешь, если результаты в учебе у мотострелков были далеко не лучшими. Однако в душе он не соглашался. «Почему так? — рассуждал Кондратьев. — Занимаюсь с ротой с утра до ночи, не жалея сил, а мне говорят: можно меньше, но по-другому». И по-прежнему, только с большей энергией гнул свою линию, пытаясь сделать сам все сразу и толком не успевал ничего.
Первую же проверку его рота завалила вчистую, получив двойку по огневой подготовке. Те стрельбы Кондратьев будет помнить, наверно, очень долго. Еще не выполнила упражнение добрая половина мотострелков, а уже выяснилось: высокой оценки, которая значилась в обязательствах, подразделению не видать. И тогда он впервые, пусть лишь на время, махнул на все рукой. Сказал проверяющему, что почувствовал себя плохо, сел под вышкой пункта управления стрельбой и даже не смотрел, как ведут огонь сержанты и солдаты. А те словно уловили настроение командира — стали действовать и вовсе без старания…
Теперь, рассказывая лейтенанту свою историю, Кондратьев понимал: пожалуй, именно тогда он в первый раз занял неверную позицию. Сознательно занял. И подвел не только себя, но и подчиненных. Ведь можно было помочь им, можно было…
После тех стрельб отношение Кондратьева к людям, стоящим под его началом, круто изменилось. В неудачах он винил только их. Поэтому стал резок, зачастую несправедлив: повышал голос на солдат и сержантов, порой наказывал их без достаточных оснований.
Кондратьев был уже не тот, каким начинал службу в полку. От того взводного в нем осталось одно честолюбие. А оно без полной самоотдачи в работе — пустой звук. Потому из перспективных офицеров он перешел в число тех, в чей адрес на разного рода собраниях, совещаниях, звучали совсем не лестные отзывы. Это задевало его, но свои ошибки признавать ему не хотелось. Реакция на критику оказывалась всегда примерно одинаковой: не могу ничего поделать с таким личным составом. А наедине с самим собой он все чаще задумывался вот о чем. Будущее не сулило ничего хорошего. Понимал, выше «тройки» рота вряд ли потянет, — значит, снова последуют нарекания.
И тогда у Кондратьева возникла мысль о более спокойной службе. Перевод в военкомат удалось уладить быстро и удивительно просто даже для самого Кондратьева. В полку с ним расстались без сожаления. Он в общем-то и не рассчитывал на теплые проводы, однако откровенный холодок в отношении к нему офицеров-однополчан сначала поразил его, потом заставил пережить немало неприятных минут. По сути дела, лишь командир части сказал несколько слов на прощание, закончив вопросом: «Не пожалеете?» На что Кондратьев, раздосадованный, как ему казалось, незаслуженной обидой, ответил:
— Думаю, не пропаду и без всей этой полигонной романтики…
Сейчас, на станции, вспомнив о том разговоре, Кондратьев понял: прав оказался командир полка — он пожалел, еще как пожалел…
— Вот и вся история, — невесело усмехнулся Кондратьев. — Стать ротным оказалось проще, чем остаться им. Во всяком случае, для меня.
В автобусе до военного городка ехали молча. И Кондратьев был благодарен лейтенанту за то, что не донимает расспросами. Отвечать он бы не смог, потому как в мыслях уже представлял себя в полку. Только опять вдруг в душу дохнуло холодком смутная неуверенность.
До КПП они дошли вместе. И тут Кондратьев почувствовал: так, сразу, ему не переступить этот рубеж между настоящим и прошлым. Потому и сказал лейтенанту:
— Ты давай иди. Я покурить хочу один. Ну, счастливо. Может, еще свидимся.
Распрощались. И почти тотчас в вечерней тишине грянула солдатская песня. Звонкий голос запевалы поднимал ее все выше и выше, а когда казалось, что вот-вот она оборвется, рота дружно, сильно подхватывала, вела дальше. Потом, словно откликаясь, зазвучала другая песня, еще одна и еще…