— Командир, есть связь!
Низов продиктовал короткую радиограмму:
— «Чугунов» нет. Прошу разрешить продолжать поиск.
Литовченко передал текст и замолчал, ожидая ответ.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил Низов, хотя и знал: так, сразу, никто не решит дальнейшую судьбу его группы.
— Быть на связи, ждать.
«Понятно, — подумал Низов, — прикидывают, взвешивают «за» и «против». А они есть. Если танки не будут обнаружены, наступать в глубине обороны придется, считай, вслепую. С другой стороны, разведчики останутся на морозе на вторые сутки. От этого просто так не отмахнешься. На учениях никто не вправе переступать грань, за которой возникает угроза безопасности людей».
Принимая решение искать танки и следующей ночью, Низов брал на себя ответственность за то, что его подчиненные выдержат такое испытание. И делал это не сгоряча, а обдуманно. Абушев и Литовченко? В них можно не сомневаться — лучшие разведчики в роте. Разгуляев? Да, многое говорило не в его пользу: молодой солдат, на учениях впервые и, наконец, уже проявил слабость. Но ведь смог преодолеть себя! Остаток пути шел молодцом.
Низов был уверен, что Разгуляев переживает из-за того, что произошло ночью. Наверняка ему стыдно. И даже не столько перед командиром, сколько перед товарищами. Потому, Низов знал это по себе, должно быть у него горячее желание как-то проявить себя, искупить свою вину. А на таком «горючем» он еще не одни сутки выдержит.
Все это Низов обстоятельно обдумал еще раньше, до выхода на связь. Но он знал: для тех, кто решает сейчас дальнейшую судьбу группы, его доводы, как таковые, просто не существуют. Есть только данные обстановки и короткое: «Прошу разрешить…» Раз просит, — значит, уверен и в подчиненных, и в том, что можно найти танки. Выходит, многое теперь зависит от того, чего стоит его уверенность.
Низов почти зримо представил, как о том, что танки до сих пор не обнаружены, доложат генералу, который руководит действиями наступающей стороны. Тот наверняка коротко скажет: «Плохо работает разведка». И это будет означать, что не кто-то вообще, а именно он. Низов, со своей группой работает хуже некуда. Возразить здесь нечего. Да, его люди стараются, они выбились из сил, мерзнут, недосыпают.
Но нужны своевременные и точные разведданные о расположении танкового резерва. Эта жесткая определенность в военной службе всегда нравилась Низову, даже несмотря на то, что порой ему самому доставалось за ошибки. Она обостряла чувство ответственности, заставляла в критических ситуациях работать мысль, идти на риск.
— «Вершина», я — «Вершина-один». Слышу тебя хорошо, — раздался рядом голос Литовченко.
«Ну вот, — подумал Низов, — связь возобновилась. Сейчас все решится». Он повернулся лицом к разведчику, склонившемуся над рацией, и почувствовал, что невольно напрягся.
— Работу продолжать. Старший контролирует лично, — доложил Литовченко текст принятой радиограммы.
Напряжение томительного ожидания ответа отпустило, и Низову вдруг стало легко и спокойно. Ощущение было таким, словно гора свалилась с плеч. «А свалилась ли? — задал он себе вопрос. — Ведь я сам взял на себя дополнительную ответственность». И все же это казалось ему куда более легким, чем возвратиться, не обнаружив танки.
Только теперь Низов вспомнил о последних словах радиограммы «…контролирует лично». Истолковать их можно было двояко. Как напоминание: мол, смотри, командир, если оплошаешь… Или иначе: надеюсь на тебя и жду результат. Низов считал, что подстегивать его сейчас нет надобности. Разгадав замысел обороняющихся, он лучше, чем кто-либо, понимал всю остроту необходимости найти танковый резерв. А потому воспринял последние слова радиограммы как поддержку.
Разведчики расселись вокруг вещмешка. У Литовченко, пока он выходил на связь, а затем сворачивал радиостанцию, совсем закоченели руки. Николай даже не мог держать нож, чтобы выковыривать из банки куски смерзшейся каши с мясом. Разгуляев стал оттирать связисту руки снегом, дышал на них. Абушев достал из-за пазухи фляжку, в которой уже натаяло немного воды, и отдал ее Литовченко. Потом пододвинул ближе к нему банку с размельченными консервами. И все это, на первый взгляд не столь приметное, обыденное, высвечивало в отношениях разведчиков друг к другу настоящее, честное и высокое — солдатскую дружбу.