Степан кивнул и улыбнулся.
– Не выпей все, мне тоже оставь.
Они рассмеялись в один голос.
Солнце потихоньку спускалось к горизонту. Отсюда его ничто не скрывало и закат будет виден до крайней кромки гигантской звезды.
– Постой здесь, – произнес Степан, – а я пока приготовлю нам диван.
Степан хихикнул и Нина улыбнулась ему в ответ. Она знала, что сейчас он будет бороздить руками всю верхушку холма, собирать листву и траву, пока на наберет большую кучку, на которой они усядутся и проводят закат, погрузившись в воспоминания. Раньше они приходили сюда с ужином и даже с походным столиком, но это было несколько лет назад, когда их здоровью завидовали старики помоложе. Они подолгу засиживались здесь, могли проводить закат и встретить рассвет, выпить бутылку шампанского или вина, понаблюдать за звездами через бинокль. А много лет назад каждую зиму катались на санках и собирали снеговиков, весной плели цветочные венки, собирали букеты для соседей.
На ветку дуба села маленькая птичка и начала что-то напористо чирикать, будто старалась что-то рассказать или узнать. Может она отбилась от своей стаи и теперь пытается спросить в какую сторону те полетели. Может это совсем юный птенец, который только и научился что летать и вовсе не ориентируется в своей птичьей местности.
– Степ, посмотри, как пташка надрывается.
Степан остановился, со стоном выпрямился и посмотрел наверх.
– Наверное погода изменится, может к дождю. Обычно птицы так возбуждены перед похолоданием.
– Степ, мне кажется ты уже насобирал достаточно листвы для дивана – сквозь смех произнесла Нина.
– Еще немного. Не хочу копчиком стукнуться о землю.
– Хи… А ты не боишься насобирать слишком мягкое сиденье, потом же не встанешь.
Степан вдруг остановился, снова со вздохом выпрямился и посмотрел на жену задумчивым взглядом. Едва заметно кивнул и произнес почти шепотом:
– Пожалуй ты права. Полгода назад я был куда подвижнее. Кстати, надо бы к весне прокопать ступеньки сюда по склону.
– Это надо было сделать лет пятнадцать назад – улыбнулась Нина.
– Знаешь, я никогда не верил, что когда-то наступит момент, когда мне будет трудно подняться на такой бугорок. Никогда не думал о такой глубокой старости и, поверь, я для своих восьмидесяти шести лет очень подвижный. Ты всего на год моложе меня, а наши знакомые почти все не ходячие, а многие уже кормят червей, – Степан осмотрелся по сторонам и вскрикнул, – Мы еще повоюем!
– Ой, не смеши, воитель.
Степан сгреб собранную листву в кучу, сверху добавил сухой травы.
– Чем тебе не сеновал? – сказал он и причмокнул.
– Старый дурень, – прошептала Нина и поцеловала Степана в щеку – ты почему не побрился?
– Как не побрился? Вчера вечером брился, – он с шуршанием провел ладонью по щеке, – теперь у меня только щетина быстро растет, седая, жесткая щетина. Больше ничего жесткого и упругого у меня для тебя нету.
Нина шлепнула его по плечу и они расхохотались. На западе уже начало багроветь и стало заметно прохладнее, поднялся легкий северный ветерок. Остатки листьев на старом дубе едва слышно запели шелестящие песни, вокруг застрекотали насекомые.
Степан и Нина удобно уселись на травяно-лиственном диване, облокотившись о ствол дуба. Перед ними розовел закат, раскрашивая небо и освобождая пространство для звезд.
– Не помню, говорил ли тебе, что о такой годовщине свадьбы я мечтал весь год? – хихикнул Степан.
– Говорил, год назад, – ответила Нина – и два года назад тоже говорил.
– Надо же, что-то с памятью твориться начало, – он слегка прищурился.
– Да ты каждый год так говоришь, однако, помнишь мой подарок на твой тридцать пятый день рождения.
– Хм… как я могу забыть запонку для любимой рубашки.
– Ну вот, а говоришь с памятью что-то не то, врешь все. Но почему ты никогда не спрашивал где я ее взяла? Меня это сначала поражало, но потом смирилась, а вот сейчас опять то странное чувство.
– Какое чувство? – он взял ее за руку.
– Как будто тебе не интересно где я ее раздобыла, тебе не кажется это странным?
– Где бы ты ее не достала, ты сделала это для меня, ты знала, как я любил ту рубашку и сделала мне невероятный подарок. Ты даже представить себе не могла насколько я был рад…
– Да нет, Степушка, могла представить, потому что каждый день ее стирали. Ты ж ее носил до тех пор, пока она не пришла в негодность. И даже потом ты носил ее дома.
– Жаль, что сейчас ее нет, я бы хотел, чтобы меня похоронили в той рубашке. Ведь ты мне подарила ее. – вздохнул Степан.
– Ну так и после я дарила тебе рубашки…
– Да. Но та почему-то запала в душу глубже других.