Борис Михайлович ЭСКИН
МГНОВЕНИЯ С ЮЛИАНОМ СЕМЁНОВЫМ
Часть 1. Пьеса из красно-желтой папки
Юлиан Семенов. Коллаж фотографии из архива Бориса Эскина
Телефон зазвонил в начале девятого. Уже стемнело. Ноябрь в Крыму не дает насладиться закатными фантазиями остывающего окоема. С безжалостной поспешностью тушит и малиновые облака, обрамленные золотыми кружевами, и багряно-желтую мозаику густых приземистых лесов, и сине-розовые залысины известковых круч, и мрачную бронзу сошедших к воде скал.
Звонок был из Мухалатки, махонького поселка в горах за Байдарами, на Южном берегу. Звонил Юлиан Семенов.
– Борис, есть идея. Я, кажется, кое-что придумал. Подгребайте.
– Добро. Буду минут через сорок.
– Вот и ладненько. Послушаю последние известия, потом мы потолкуем до десяти. И – мой перерыв окончен…
Он недвусмысленно намекал, что времени для нашей беседы отмерено не больше часа. Потом с десяти вновь уткнется в свою миниатюрную пишущую машинку.
Через пять минут я уже сидел за рулем «василька», как величала жена наш юркий «жигуленок» за его нежный васильковый окрас и ласковый характер. Через пятнадцать минут фары рассекали темень над аспидным асфальтом новенькой скоростной трассы Севастополь – Ялта…
Несколько дней назад мне довелось побывать в «бунгало» Семенова – нас познакомил местный егерь, подвизавшийся на литературной ниве. Узнав, что Юлиан недавно приехал поработать в своем крымском убежище, я напросился на встречу… с откровенно корыстной целью! Вот с какой.
Пару месяцев назад моя жизнь в очередной раз совершила, как говаривают парусники, «поворот оверштаг» – маневр для корабля весьма непростой и нелегкий. Проработав десять лет в газете, потом на Всесоюзном радио в программе «Для тех, кто в море», я принял предложение вернуться в театр, так сказать, «ошвартоваться на вечную стоянку». Правда, не в театр Черноморского флота, где в молодости работал актером, а в городской, имени Луначарского, на должность заведующего литературной частью.
Внешне такой переход на новый «галс» мог показаться и логичным, и ожидаемым. С луначарцами дружил давненько – близок был со многими актерами, писал для театра интермедии и песни в разные спектакли. Вот уже несколько лет, как на городской сцене шли две мои исторические пьесы – «Придет корабль российский» и «Оборона». Казалось бы, кому, как не мне, побывавшему в ипостасях актера, режиссера и драматурга, занять освободившийся пост завлита.
Но беда в том, что к тому времени у луначарцев отсутствовал не только заведующий литчастью, но и… главный режиссер, и директор, и администратор, и… Словом, как периодически случается с театральными коллективами, после многих лет устойчивого признания и зрительской любви, накатила «эпоха развалов и расколов». Ссоры, склоки, раздоры, да плюс еще какие-то растраты – в общем, полный творческий и хозяйственный кризис. В итоге – пустота в зрительном зале и уныние за кулисами. Как мрачно шутят актеры в таких случаях, «три сестры на сцене, четвертая – в зале»…
Шел 1985 год. В апреле Горбачев, новоиспеченный «партайгеноссе» Советского Союза что-то заговорил о перестройке, о «социализме с человеческим лицом». Вдруг даже «лицо еврейской национальности», да еще беспартийное, приглянулось горкому партии на такой «идеологический» пост как завлит. В общем, предложили мне в пожарном порядке принять участие «в поднятии упавшего престижа еще недавно здорового творческого коллектива». То есть: не просто возглавить литературную часть, а во-первых – присмотреть кого-нибудь на должность директора (помню, предложил великолепного еврея-администратора, но кандидатура не прошла – видимо, посчитали, что два еврея в руководстве – это уже сионистский заговор!); во-вторых – порыться в своих театральных связях и присмотреть себе… нового начальника – главного режиссера.
С главрежем не быстро сказка сказывалась. Несколько претендентов, как и еврей-директор, по причине той же болезни, будут отвергнуты. Лишь через полгода «разведчику» в ипостаси «и. о. худрука», удастся выкрасть у своего друга, блистательного рижского режиссера Аркадия Каца великолепного актера и, как вскоре выяснилось, замечательного режиссера Владимира Петрова. Правда, потом, когда все уже обговорили и даже одобрили в горкоме партии, оказалось, что и Владимир Сергеевич, увы, «инвалид пятой графы» – по маме, чем очень и очень гордится и что злонамеренно демонстрирует. Заполняя анкету в кабинете секретаря по идеологии, вызывающе, печатными буквами начертал во взрывоопасной клеточке – «еврей», хотя по паспорту значился, конечно же, «русским».