— Черта с два! Блядь, я должен за решеткой гнить, а не стоять сейчас перед тобой! — Кирилл вскакивает и бьет кулаком по столу, а отец подается вперед, прищуривается и рассматривает сына так пристально, что будь он трезвее, то обязательно смутился бы.
— Я не позволю тебе рушить мою репутацию ради твоей очередной подстилки, — жестко отзывается он, а Кирилл давится вздохом.
Он сжимает зубы, нервно сглатывает и говорит неожиданно охрипшим голосом:
— Не смей. Не смей так говорить о ней.
Отец усмехается, а Кирилл смотрит на него исподлобья и хочет наброситься. Но это сделает только хуже.
— Хочешь сказать, что я не прав? — едко отзывается отец. — Ты же не способен любить. Ты этого просто не умеешь.
— Заткнись.
— Эта девчонка была просто твоей очередной шлюхой, нечего о ней думать. Найдешь себе новую в каком-нибудь клубе, как и всегда.
— Заткнись! — Кирилл переходит на крик, дышит тяжело и хочет сказать что-то злое, но его вдруг хватают чьи-то сильные руки.
Прежде, чем его выводят из кабинета, он слышит строгий голос отца:
— Вышвырните его отсюда и больше не пускайте.
Когда его грубо выталкивают из здания, Кирилл падает на колени, не удерживая равновесия. Бутылка разбивается, осколки до крови впиваются в руки, и Гречкин хватает особенно крупный осколок и с силой его сжимает.
Кровь стекает по руке, парень шипит, но затем облегченно выдыхает, потому что эта резкая боль помогает немного прийти в себя.
Хочется творить глупости, сделать что-то назло отцу. Хочется разгромить что-нибудь. Хочется ворваться в офис отца и позволить себе сделать что-то плохое.
Но вместо этого Кирилл просто малодушно сдается и идет к машине.
Он плохо помнит, что происходит дальше. Он точно отправляется в бар, где встречает каких-то старых знакомых, таких же мажоров, как и он сам. В голове еще отрывочно остаются ощущения, которые он испытал, привычно вдохнув белую дорожку.
Он даже, кажется, помнит, как кто-то из его знакомых с насмешкой говорит о Т/И, когда у Гречкина развязывается язык и он рассказывает обо всем, что сейчас так волнует его. Кто-то по-свойски хлопает его по плечу и говорит, что ему не составит труда подцепить новую девчонку. Даже предлагает поделиться чьим-то номером.
А потом Кирилл, кажется, накидывается на него с кулаками. Он хорошо помнит момент, когда кровь, текущая из разбитого носа знакомого, окрашивает его кулаки в красный цвет. Помнит его вопль. Помнит, как снова и снова бьет этого придурка по лицу.
Он даже отрывочно помнит, как его вытягивают из клуба кто-то большой, явно больше, чем он сам.
Он помнит, как садится в машину и вжимает педаль газа в пол.
А потом отлично помнит, как автомобиль на полном ходу врезается во что-то… В кого-то маленького, одетого в яркое платьице, и этот кто-то перелетает через машину и распластывается на земле.
А Кириллу чудится, что это снова Т/И. Что он снова ее убил.
Поэтому он поспешно уезжает, даже не проверив девочку лет десяти, которая, впрочем, умерла в тот же момент, когда ее тело упало на асфальт.
Кирилл помнит, как доезжает до дома и сидит в машине, тяжело дыша и глядя перед собой испуганными большими глазами. А потом падает лбом на руль и истошно рыдает, повторяя снова и снова только одно слово: «Прости».
В тот момент что-то в Гречкине ломается.
Если люди так хотят видеть его подонком, которого совсем не волнуют другие, он будет так себя вести.
Поэтому он искренне смеется, когда полицейский Игорь Гром схватывает его, когда грубо заезжает ему кулаком в живот, роняет Кирилла грудью на капот его же собственной машины.
Он ухмыляется, когда видит заплаканное и потерянное лицо какого-то пацана в зале суда. Ему совсем не жаль этого парня, он не чувствует сострадания, когда слышит о том, что по его, Гречкина, вине у него, Алексея Макарова, больше нет никого.
Кириллу скучно. Он шумно тянет холодный кофе через трубочку и разводит руки в сторону, быстро ставя стакан перед собой, когда его кто-то бьет по плечу.
Гречкину плевать. Все равно его не накажут. Отец в очередной раз заплатил.
Поэтому, когда его предсказуемо отпускают из зала суда, не назначив никакого наказания, он выходит к множеству журналистов, наперебой задающих какие-то вопросы и восклицает с гаденькой улыбочкой:
— Наш суд — самый гуманный суд в мире!
Все снова катится к чертям вечером. Кирилл просыпается от того, как в окно влетает что-то тяжелое, разбивая стекло, и резко садится на кровати, пытаясь понять, что происходит. Он не помнит точно, успел ли выпить перед тем, как завалился на кровать прямо в одежде, но происходящее дальше кажется алкогольной горячкой.
Медленно-медленно Гречкин выходит в коридор, оглядываясь, но в доме совершенно тихо. Только окно на втором этаже разбито, осколки лежат на полу, а прямо среди них валяется крупный ребристый камень.
— Какого?..
Кирилл благоразумно предпочитает к окну не подходить — мало ли, что там может быть. Вместо этого он осторожно спускается по лестнице, прислушиваясь к каждому звуку.
Тихо.
Отца, кажется, дома тоже нет, он снова задержался, прислуга уже отправилась по домам, а значит, Гречкин совершенно один.
Или нет?
Кирилл успевает заметить темную фигуру, притаившуюся внизу, слишком поздно, поэтому среагировать не хватает времени. Высокий мужчина в маске с длинным носом подскакивает к нему, успевает ударить по голове, и на секунду парень теряет ориентацию в пространстве.
Он чувствует сильную хватку на горле, понимает, что задыхается, что воздуха слишком мало, хрипит, пытаясь вырваться, бьет держащего его мужчину по руке, но тот сжимает сильнее.
— Ты ответишь за все, — доносится жесткий голос, приглушенный маской.
— П-пусти, — отчаянно хрипит Гречкин.
Парень искренне не понимает, как ему дается высвободиться, но некоторое время спустя он чувствует, как хватка ослабевает, и несется к выходу из дома.
Бежать-бежать-бежать. Бежать как можно дальше, пока есть возможность, спасаться.
Далеко убежать не получается, Кирилла грубо хватают, он чувствует, как отрывается от земли и влетает телом к стекло, пробивая его. Осколки режут лицо, почти попадают в глаза, а Гречкин вопит и пятится, чувствуя, как мелкие осколки царапают едва зажившие ладони.
Хочется закричать, потому что это не может быть правдой. Это просто сон. Плохой сон, который вот-вот закончится.
Кирилл вскакивает на ноги, задыхается, бежит к оставленной неподалеку машине, сбивая на своем пути глупый столик, который там вообще быть не должен. Ноги подгибаются, маленькие камешки впиваются в голые ступни, Кирилл почти хочет расплакаться, когда запинается и падает с лестницы, замечая, как незнакомец неторопливо выходит из здания.
— Зря стараешься, — тот говорит тихо, но Гречкин все равно отчетливо слышит каждое слово.
Его трясет, он уже плачет, прижимаясь спиной к машине. Умирать очень не хочется.
— Что тебе нужно?! — вопит Кирилл, давясь рыданиями.
— Правосудие, — тихо отвечает мужчина.
Он сумасшедший. Он точно сумасшедший.
Или он, или Гречкин, потому что кто-то из них определенно сошел с ума. Все происходящее кажется ненастоящим, словно Кирилл оказался в каком-нибудь глупом фильме про супергероев и суперзлодеев.
Только это кино ему совсем не нравится.
— Нет-нет-нет, — убеждает себя он, догадываясь наконец забраться в машину. — Это все кошмар! Это все не по-настоящему!
Мужчина двигается неторопливо, пока Гречкин отчаянно пытается завести машину. Его руки дрожат, он хватается за руль, нажимает на нужную кнопку.
А затем замирает, понимая, что все тщетно.
Кирилл Гречкин получит то, что заслужил.
И единственное, о чем жалеет Кирилл перед тем, как его пожирает пламя, единственное, о чем вспоминает, когда становится мучительно, адски больно от пожирающего тело огня — так это о том, что он так и не побывал на могиле у Т/И.