Илья и И/Т/Б — неразлучные друзья, и ты действительно не можешь понять, как вообще эти два человека сошлись. Илья — всего на год младше тебя, но в душе он остался таким же балбесом, каким сейчас является твой брат, поэтому, вероятно, они сошлись еще в школе и с тех пор не расставались ни на минуту. Даже в один институт поступили, пусть и в разные годы.
— Пусть с ним общается, Илья — хороший парень.
Ты киваешь и открываешь было рот, чтобы что-то спросить, когда вдруг дверь в квартиру шумно распахивается, и И/Т/Б врывается на кухню прямо в ботинках под недовольный вздох мамы.
— Это кто у нас вернулся? — весело восклицает он, и ты не сдерживаешь улыбки. Вскочив со стула, ты обнимаешь его, утыкаясь носом в холодную куртку.
Мама шипит на него, заставляя снять наконец ботинки, а И/Т/Б звонко смеется, отстраняется от тебя, несется обратно в прихожую, а затем возвращается уже в одних носках.
— Прикиньте, сейчас пока с Илюхой ехали, новость по радио услышали, — И/Т/Б подходит к нарезающей какой-то салат маме, хватает кусок огурца и нахально улыбается, когда та шлепает его по руке. — В Питере жесткая пробка, куча погибших. Говорят, какой-то мудак нажрался и выехал на встречку, собрав четыре машины.
В груди неприятно колет. Ты подаешься вперед, прислушиваясь к словам брата.
— Там жесть, машины просто в кашу, я фотку видел. Жопа какая-то просто, — живо продолжает он. — Он сначала в машину какой-то блогерши въехал, говорят, она отвлеклась на телефон, не успела среагировать. Да там и не среагировать было особо.
Ты сжимаешь зубы. И/Т/Б ведь не назвал имени блогерши, значит, это могла быть не Юля, да?
Только почему тогда в комнате стало вдруг так душно?
— А что за блогерша? — хрипло спрашиваешь ты, и брат смотрит на тебя как-то подозрительно.
— Не помню. Фамилия какая-то, связанная с насекомыми. Типа Осина или Пчелова…
И/Т/Б пожимает плечами, а ты переспрашиваешь.
— Юля Пчелкина?
— Ага, — брат хмурится. — А ты ее знаешь?
Ты киваешь и пытаешься подняться на ноги, чтобы вернуться к куртке, в которой ты забыла телефон, но ноги вдруг подкашиваются, и ты валишься обратно. А в груди так больно становится, словно тебя ножом наживую режут…
Это ведь неправда? Она ведь в порядке, да?
«Я во всем виновата», — появляется в голове ужасная мысль.
Ты даже не чувствуешь, как мама ощутимо трясет тебя и сует под нос стакан с водой. Все, что ты можешь — думать о вашем последнем разговоре.
«Любить людей своего пола — это ненормально. Это болезнь. А я не больная».
И чем ты тогда думала?
========== 7.1. Живой… (Игорь Гром), G ==========
Федор Иванович дает тебе выходной.
И ты вообще-то очень ему за это благодарна, потому что чувствуешь, что стоит тебе покинуть больницу, и ты просто рассыпешься, сдашься и впадешь в истерику. Пока ты здесь, есть слабое, но такое нужное ощущение, как будто Игорь совсем рядом, стоит только несколько шагов сделать, и ты сможешь увидеть его, взять за руку, поговорить…
Только вот Гром в реанимации, куда никого не пускают, а единственные, с кем ты здесь можешь взаимодействовать — это чета Прокопенко, сменяющих друг друга, врачи, которые подходят, чтобы поделиться с вами новостями про Игоря, и чертовы родственники других пациентов, которые порой так и напрашиваются, чтобы получить в нос. Потому что слишком уж говорливые, слишком расстроенные… и потому что слишком сочувствующе смотрят, хотя Игорь все еще жив.
Ты обещаешь, что, когда Гром наконец придет в себя, ты хорошенько его отчитаешь, а после заберешь к себе и больше никуда не отпустишь. Если нужно, будешь по пятам ходить за ним, чтобы быть точно уверенной, что он никуда больше не вляпается.
Конечно, это не поможет, Игорь все равно будет куда-нибудь рваться, делать необдуманные шаги, но ты хотя бы будешь рядом, чтобы, если что, прикрыть его.
— Какой же ты дурак, Гром, — выдыхаешь ты в какой-то момент и трешь лицо руками.
Прошло уже несколько дней, но Игорю не становится лучше. Наоборот, показания врачей все более неутешительны, они смотрят на тебя все с большим сочувствием, подходят все реже, потому что ничего нового не происходит…
Игорь медленно умирает.
И черт, как же страшно, что ты никак не можешь ему помочь.
Больница становится твоим домом, ты больше не возвращаешься в свою квартирку, не появляешься на работе, ни с кем не разговариваешь и ждешь, ждешь, ждешь… Ждешь, когда тебе или предложат попрощаться, или скажут, что Гром идет на поправку.
Второй вариант лучше, конечно, но ты вдруг ловишь себя на мысли, что настраиваешься на первый. Ведь, как бы больно ни было, Игорь — человек, а люди могут противостоять далеко не всему.
Федор Иванович и его жена Лена постоянно рядом, они сидят с тобой, но, к счастью, не пытаются заговорить, кажется, прекрасно понимая, что ты вряд ли сдержишься. Потому что с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой ты чувствуешь, как надежды остается все меньше. Хочется совсем по-детски разреветься, дать волю эмоциям, но ты продолжаешь держаться хотя бы ради Игоря.
— Т/И, хочешь кушать?
Ты почти поправляешь Лену инстинктивно, потому что так вообще-то не говорят, что-что, а с русским языком у тебя никогда проблем не было. Папа всегда недовольно цокал, когда ты в очередной раз исправляла его ошибки, но постепенно привыкал и даже начинал говорить правильно…
Только сейчас-то совсем не время и не место, и ты лишь мотаешь головой.
Вообще-то, если бы не Лена, ты бы наверняка уже давно умерла от голода, потому что уходить из больницы ты точно не собираешься. Пару раз медсестры пытались уговорить тебя отдохнуть хоть немного, убеждали, что Игорь в надежных руках, что ему ничего не угрожает. Но возможно ли вообще, чтобы кто-то тебя в чем-то переубедил, если ты поставила цель дождаться окончательного вердикта? Нет. Даже если ждать придется вечность.
— Т/И, поешь, пожалуйста, ты давно не ела.
— Лен, я в порядке.
Ты как-то очень быстро переключилась на то, чтобы называть женщину по имени. Наверно, дело в том, что мысли были заняты другим, поэтому, когда она попросила тебя не обращаться слишком официально, ты просто приняла правила игры.
— Т/И, я волнуюсь за тебя. Вот Игорь очнется и будет злиться, что мы о тебе не позаботились должным образом.
Хочется усмехнуться и сказать, что, пока Игорь о себе позаботиться не может, не ему сетовать на то, что ты себя запустила, но ты продолжаешь молчать. Потому что, черт, совсем не до этого.
— Лен, я увидеть его хочу. Просто хочу увидеть. Я тогда успокоюсь даже немного, в каком бы состоянии он ни был.
— Федя пытается договориться, чтоб кого-то из нас пустили, но врачи говорят, что он нестабилен, что нельзя, — сочувствующе отвечает Лена, откладывая принесенный контейнер с какой-то едой в сторону.
Она пододвигается ближе, осторожно приобнимает совсем по-матерински и мягко поглаживает по спине. А ты представить не можешь, каково ей сейчас.
О том, что у Федора Ивановича и Лены нет детей, ты узнала от Игоря. Он заикнулся как-то, ты даже сейчас и не вспомнишь, к чему это было сказано. Тогда ты не обратила на это особого внимания, но теперь воспоминание больно кольнуло где-то в груди. Игорь — их единственный по-настоящему родной человек, Лена относится к нему, как к собственному сыну… и Игорь умирает.
Каково это — терять ребенка? Так же больно, как любимого человека? Или все-таки в разы больнее?
— Лен, а ты… ты в порядке?
Она растерянно смотрит на тебя, словно правда не понимает, к чему ты задала этот вопрос, а затем неопределенно качает головой. Что-то между да и нет.
— Игорь мне очень дорог, и я хочу ради него держаться. Но я не знаю, сколько еще смогу, — честно отвечает она, и ты понимающе киваешь.
В этот момент вы действительно чувствуете боль друг друга, понимаете, и ты обещаешь себе, что впредь будешь действительно пристально следить за Игорем. И ради себя, и ради Лены.
***
Это происходит еще через несколько дней, спустя какое-то время после того, как Игоря переводят из реанимации в какое-то другое отделение. Тебе хочется думать, что это хороший знак.