Федор Иванович, проведя с тобой всю ночь, снова отправился на работу, а на его место пришла Лена. Сначала вы просто сидели в полном молчании, потому что за ту неделю с небольшим, которую вы почти непрерывно провели вместе, вы поняли, что вам и слов-то никаких не нужно, чтобы понимать друг друга. После Лена снова безуспешно пыталась тебя накормить, а потом… Потом ты, кажется, задремала на ее плече, потому что в следующий раз ты открываешь глаза от того, что Лена легонько потряхивает тебя, пытаясь растормошить.
— Т/И, — ее взволнованный голос заставляет тебя резко выпрямиться и оглядеться. — Игорь в себя пришел. К нему можно! Ненадолго, конечно, но можно.
Ты широко раскрываешь глаза, тупо моргаешь, смотришь по сторонам и поверить не можешь, что это правда не сон. Чтобы удостовериться, ты даже сильно щипаешь себя за руку и шипишь. Больно.
— Иди давай, — улыбается Лена, а ты сглатываешь и неожиданно даже для самой себя мотаешь головой.
Вряд ли к Игорю позволено пройти сразу вдвоем, а Лена и так настрадалась. Ей нужнее его увидеть.
— Иди ты.
Лена смотрит на тебя с недоверием и тихо выдыхает:
— Ты же… Ты же так ждала его. Иди, Т/И.
— Нет, Лен, — ты говоришь хрипло и чуть прикрываешь глаза. — Я еще успею. Иди лучше ты, я думаю, ему ты нужна. А я потом как-нибудь, когда снова позволят.
Слова даются с трудом. Очень хочется наплевать на благородство и помчаться к чертову Грому, отчитать его, а потом крепко-крепко обнять. Но ты упрямо сжимаешь зубы и кулаки и выпрямляешься, а у Лены в глазах вдруг слезы появляются.
— Хорошо, Т/И… Хорошо, — а после женщина добавляет чуть тише: — Спасибо.
Она уходит, а ты жмуришься, едва сдерживая слезы. Но на этот раз их причина — не боль, не страх, а самое настоящее счастье. Чистое и искреннее. Игорь жив, он будет в порядке. Если он пришел в себя, значит, все хорошо.
Лена возвращается некоторое время спустя. На лице ее улыбка, а в руках маленький листочек с неровными, явно с трудом написанными буквами. Она протягивает его тебе, и ты вчитываешься в написанное и чувствуешь, как сама улыбаться начинаешь.
Дурак. Какой же дурак.
В тот день ты возвращаешься домой, валишься на кровать и впервые за долгое время наконец высыпаешься, сжимая в руках листочек с криво выведенным посланием: «Иди домой, дурочка, поспи немного. Завтра увидимся, обещаю».
Комментарий к 7.1. Живой… (Игорь Гром), G
Для тех, кто еще не видел, теперь в документе с расписанием каждый день появляется небольшой кусочек из следующей главы. На этот раз пришло время главы про Кирилла Гречкина😅
Как вам эта часть? :)
========== 7.2. Живой… (Олег Волков), G ==========
Год.
Целый год ты пытаешься забыть о том, что происходило в Сирии, переключиться на спокойную жизнь в Питере, выкинуть из головы взрывы и вечный страх за свою жизнь и понять, что здесь тебе ничего не угрожает… Целый год ты пытаешься забыть Олега.
Ты действительно изо всех сил стараешься не вспоминать о его ярких голубых глазах, о нежной улыбке, о мягких касаниях грубых пальцев, об осторожных поцелуях потрескавшихся губ… Только вот не выходит совсем. Эти образы так прочно засели в твоей голове, что уже не избавиться, не вытравить. Только больнее становится с каждым днем, потому что ты все отчетливее начинаешь понимать, что ты потеряла это, едва обретя.
Стараясь забыться, ты даже устраиваешься медсестрой в действительно крупную психиатрическую больницу. Жутковатая обстановка, серые стены, безумные глаза ее обитателей становятся отличным лекарством, ты зарываешься в работу и занимаешь себя всем, что только попадется под руку, лишь бы не отвлекаться ни на секунду. Ведь стоит прерваться — и перед глазами снова встает его доброе лицо.
Здесь вообще-то впору и самому сойти с ума. Раньше ты была наслышана, что у психиатров часто происходит профессиональная деформация и они могут легко потеряться, тоже сойти с ума, но не совсем в это верила. По крайней мере, ты не могла и представить, что безумие может достигать таких масштабов.
Вениамин Самуилович Рубинштейн сначала кажется тебе весьма неплохим человеком. Вы особо не общались с ним, потому что он большую часть свободного времени проводит на каких-то индивидуальных терапиях с отдельными пациентами, лишь изредка выходя в общие комнаты и тенью бродя среди вас. И только впоследствии, внимательно присмотревшись к его поведению, взгляду, которым он окидывал больных, к его походке, ты поняла действительно жуткую вещь: доктор наслаждается страданиями людей, волей случая оказавшихся здесь. Это заметно во всем, но особенно в том, как растягиваются его губы в какой-то неприятной усмешке, когда кого-то из бедняг накрывает и врачи начинают применять любые методы, чтобы его утихомирить.
А затем в больницу попадает Сергей Разумовский.
Вы никогда не встречались, ты лишь видела его по телевизору, читала о нем в новостях… и слышала его взволнованный голос, когда он сообщал, что Олега больше нет.
На самом деле, если бы кто-то сказал тебе, что этот маленький, сломленный человечек, заключенный в смирительную рубашку — тот самый Сергей Разумовский, которому прочили великое будущее, ты бы ни за что не поверила. Парень, постоянно сидящий спиной к решетке, ближе к противоположной стене и бормочущий себе что-то под нос, точно не может быть великим программистом, создавшим огромную сеть, даже после его заключения пользующуюся невероятной популярностью. Более того, он, разбитый и вечно напряженный, точно не может быть тем самым Чумным Доктором, который терроризировал весь город и доставлял неудобства полиции долгое время.
Он сразу становится любимчиком Рубинштейна. Тот может часами проводить у обнесенного решетками пространства, в которое, как особо опасного преступника, поместили Разумовского. Иногда Вениамин Самуилович забирает Сергея на индивидуальную терапию, после которой безумие последнего, кажется, только возрастает.
Если Рубинштейн и пытается его лечить, то это лечение определенно не помогает.
Здесь хочется сопереживать всем, ведь просто так в подобные места люди не попадают, но за Сергея сердце болит особенно — он кажется последней ниточкой, которая связывает тебя с уже давно мертвым Олегом. И помочь Разумовскому хочется ужасно, ведь Волков наверняка этого бы хотел.
По вечерам, когда Рубинштейн запирается у себя в кабинете, ты выкрадываешь ключи у охранника и заходишь к крепко связанному Сергею и долго-долго пытаешься с ним заговорить. Сначала тебе страшно, ты видела, в каком состоянии его привезли — он рычал почти по-звериному, хищно оглядывал окруживших его санитаров, зубами щелкал, словно пытаясь вцепиться кому-нибудь в горло.
За этим приступом агрессии последовало жесткое наказание — с больными здесь не церемонятся, и тогда ты впервые увидела его затравленный взгляд, направленный на Рубинштейна. С тех пор этот взгляд появлялся каждый раз, когда Разумовский лишь на мгновение выходил из своего полусонного состояния, обеспечиваемого препаратами, и замечал Вениамина Самуиловича.
Сергей не говорит. Он равнодушно смотрит перед собой, словно не видя тебя, лишь иногда поднимает голову, испуганно обводит комнатку взглядом, трястись начинает. Рубинштейна нет поблизости, но парень все равно чего-то чертовски боится.
Чего? Неизвестно.
Иногда ты видишь, как пересохшие губы Разумовского размыкаются, и он отчаянно шепчет что-то на грани слышимости. Однажды в череде никак не связанных слов ты почти отчетливо разбираешь «уходи» и имя Олега.
И ты, не сдержав какого-то странного порыва, аккуратно кладешь руку ему на плечо, пытаясь успокоить. Действует это совершенно противоположным образом: парня подбрасывает на месте, он ошалело водит взглядом по серым стенам, останавливается на тебе и кричит что-то несвязное. Через пару мгновений тебе даже чудится, что его глаза приобретают какой-то кровожадно-желтый оттенок. Парень всем телом вперед подается, зубы обнажает, трепыхается в смирительной рубашке, пытаясь ее разорвать, и ты отскакиваешь в сторону, а Разумовский, не удержавшись, падает на пол, продолжая истошно вопить.