Через некоторое время в клетку Сергея врывается Рубинштейн. Он грубо хватает тебя за руку и уводит к себе, жестко приказывая санитарам утихомирить разбушевавшегося парня. Перед тем, как вы совсем скрываетесь из их поля зрения, ты слышишь болезненный стон Разумовского, а затем все затихает.
Рубинштейн злится. Он расхаживает из стороны в сторону, иногда останавливается, угрожающе над тобой нависая, и ты сжимаешься на своем месте, пытаясь выглядеть как можно меньше. Спустя некоторое время мужчина наконец успокаивается и тихо и пугающе спокойно говорит:
— У Вас доброе сердце, но абсолютное отсутствие мозгов. Вы ему хуже делаете, понимаете? На первый раз я закрою на этот маленький инцидент глаза, но если подобное повторится, Вы вылетите отсюда. А пока Вы свободны.
А ты торопливо благодаришь его и выскакиваешь из кабинета. Больше к клетке Разумовского ты не подходишь, наблюдая за парнем издалека.
***
В тот вечер ты снова задерживаешься, чтобы проверить всех пациентов. Дежурные врачи иногда появляются в поле твоего зрения, и ты бегло киваешь им, не вступая в диалог. Здесь вообще не принято разговаривать с коллегами.
Ты вспоминаешь свою сирийскую больницу и вдруг понимаешь, что даже там, среди взрывов и жутких выстрелов, было спокойнее. Потому что там все — и пациенты, и врачи — были живыми, а здесь все словно призраки.
Ты к такому не привыкла, но это отлично отрезвляет.
Возможно, именно из-за этой мертвенности ты сразу замечаешь незнакомого мужчину в одном из переходов между этажами. Тот старательно пытается спрятаться, его лицо скрыто черной, как и вся его одежда, покрывающая каждый участок тела, балаклавой, и ты испуганно замираешь, внимательно разглядывая его и не понимая, что делать дальше. Рассказать Рубинштейну? Позвать санитаров? Или попробовать самостоятельно заговорить с незнакомцем?
В темноте коридора фигура человека почти теряется, и ты щуришься, пытаясь запомнить каждую деталь. Неизвестно, зачем он пришел и чего от него ждать, но ты почему-то бежать и докладывать не спешишь. В груди появляется какое-то странное чувство, когда мужчина вдруг выхватывает тебя своими невозможно голубыми глазами, и ты задыхаешься, понимая, что ни у кого больше ты таких не видела.
— Олег, — выдыхаешь ты совсем тихо.
Парень этого услышать не смог бы, но ты замечаешь, как расширяются в ужасе его глаза, когда он наконец рассматривает твое лицо. Больше всего тебе сейчас хочется броситься ему на шею, прижаться как можно ближе и никогда больше не отпускать. Но ты сдерживаешься, боясь раскрыть Волкова.
«Наверняка он пришел за Сергеем», — появляется в голове догадка, и в груди неприятно колет.
За год Олег вспомнил о Разумовском, даже приехал к черту на рога, но тебе он не дал знать, что жив. И от этого больно. Обидно. Неприятно.
Пока ты целый год пыталась справиться с его смертью, он был жив. Все это время он мог написать тебе, дать знать, что с ним все хорошо, но он этого так и не сделал.
И ты начинаешь понимать, что твое неприятное предчувствие и ужасные сомнения не обманывали, кажется. Олег действительно не был настроен слишком серьезно, если уж так ужасно сбежал.
— Девушка, — слышишь ты его хриплый нервный голос и едва сдерживаешься, чтобы не поморщиться. — Вы только не волнуйтесь, я не причиню Вам вреда.
Чертовски хочется закричать, потребовать у него, чтобы он прекратил этот чертов цирк, но ты сглатываешь и киваешь.
— Что Вам нужно? — сипишь ты.
— Я хочу забрать Сергея Разумовского, — полушепотом отвечает Олег. — Позвольте мне сделать это, и никто не пострадает. Мне больше ничего не нужно.
Ты усмехаешься, сглатывая подступившую к горлу истерику, и киваешь. Голубые глаза смотрят на тебя с подозрением, и ты пожимаешь плечами.
— И как же Вы собираетесь это сделать?
Олег задумывается на мгновение, а тебе снова хочется завопить: «Я могу помочь! Ты только не веди себя так холодно! Дай знать, что я тебе нужна!» Вместо этого ты вздыхаешь, принимаясь заламывать пальцы, и тихо говоришь:
— Ладно. Ладно, у меня определенно будут проблемы, но я хочу помочь Сергею. Будьте здесь, я достану ключи, — ты разворачиваешься и уже собираешься было пойти в нужном направлении, когда Олег вдруг хватает тебя за руку и напряженно спрашивает:
— Это может быть для Вас опасно? Вы рискуете чем-то?
Ты невесело усмехаешься.
«Пожалуйста, Олег, не делай вид, что тебе не все равно».
— Нет, все нормально. Я не слишком держусь за эту работу.
Олег кивает и наконец отпускает тебя, а ты мчишься вниз по лестнице, пытаясь успокоиться.
Но слезы текут только сильнее.
***
Ты протягиваешь Олегу связку ключей и воровато оглядываешься. Если вас сейчас кто-то заметит, то все полетит к чертям, а этого допустить точно нельзя. Помочь Волкову хочется ужасно, пусть вы, кажется, больше и не вместе.
Ты так надеялась, что когда-нибудь он снова появится в твоей жизни, но и подумать не могла, что все произойдет таким образом.
— Спасибо, — искренне говорит Олег, а ты сдержанно киваешь, внимательно вглядываясь в темноту коридора.
Никого.
— Я отвлеку охранника, потому что камеры работают.
Яркие-яркие голубые глаза Олега улыбаются тебе, а ты отворачиваешься, потому что понимаешь: еще немного, и ты не сможешь его отпустить.
Когда Олег, тихо вздохнув, разворачивается и делает несколько шагов по коридору, ты хватаешь его за рукав черной кофты и тянешь к себе. Больше всего хочется его обнять, но вместо этого ты быстро шепчешь ему на ухо:
— Когда заберете его, не возвращайтесь по этому пути. Лучше пройдите прямо по коридору. Справа будет небольшая дверь. Она ведет в подвальные помещения. Там будет выход за территорию клиники. Там персонал обычно ходит, чтоб начальство не ругалось, — каждое предложение дается с трудом, ты тяжело дышишь, чувствуя тревогу в груди. Отпускать Олега очень не хочется.
Надо же, как удивительна жизнь. Еще недавно ты представляла, как вы с Олегом съедетесь, как начнете много времени проводить вместе, смеяться, как полные дураки, вместе приходить в себя после жизни в Сирии, готовить на одной кухне, спать в одной постели… Чуть позже ты оплакивала его, когда тебе позвонил Сергей, пыталась справиться с этим, зажить новой жизнью… И вот теперь, когда он снова появился, вы оба ведете себя, как совершенно чужие люди. И почему-то это даже больнее, чем думать, что он мертв.
— Спасибо Вам за помощь, — словно в подтверждение твоих мыслей говорит Олег, и ты холодно киваешь.
Ты переживешь. Не сразу, конечно, потребуется время, чтобы понять, что все это было лишь игрой, обманом, но ты обязательно сможешь с этим смириться.
Очень некстати вспоминаются письма Волкова, в которых он так горячо убеждал тебя, что думать ни о чем не может, кроме тебя. А ты верила.
Верила, потому что наивно думала, что эти ясные голубые глаза врать не могут.
— Подождите немного, пока я спущусь. Выждите несколько минут. Тут камеры почти на каждом углу, — ты вдруг прищуриваешься. — Не понимаю, как вы вообще пробрались сюда незамеченным.
— У меня свои секреты, — по-Волковски улыбается Олег, и ты сжимаешь зубы. Только бы не расплакаться. Только бы не показать, что тебе не все равно.
— Сергею очень повезло с Вами, — выдыхаешь ты, разворачиваешься и бежишь вниз, не давая Волкову возможности ответить.
А что отвечать? И так все понятно.
Только вот где-то внутри тебя теплится надежда, что он еще придет к тебе и обязательно все объяснит, но ты заталкиваешь ее подальше. Хватит верить людям. Уже проходили, не понравилось.
Возвращаясь к палатам спустя какое-то время, ты очень надеешься, что Олег успел увести Сергея. Конечно, у тебя будут большие проблемы — от Рубинштейна можно ждать чего угодно, но ты все равно глупо улыбаешься, понимая, что смогла помочь человеку, которого ты, как ни крути, действительно все еще любишь.