Когда пришло известие о смерти Олега, ты снова вернулась к этому увлечению. Ты заметно поменяла свой гардероб, постаравшись избавиться о любом напоминании о прошлом. Любимые джинсы превратились в куртку, длинная юбка в пол, в которой приходилось ходить в Сирии, стала неплохой рубашкой. На первую зарплату ты даже смогла купить себе новые брюки и другую длинную юбку…
Короткие вещи теперь носить не хочется. Ноги твои после взрыва покрыты уродливыми шрамами, напоминающими о временах, когда тебе приходилось бояться за собственную жизнь. О временах, когда ты встретила Олега и решила, что в твоей жизни наконец наступила светлая полоса.
Ты почти уверена, что ни один человек больше не посмотрит на тебя с твоими шрамами. Олег бы смог, наверно. Если бы ему не было все равно.
Только вот дело даже не только в этих видимых увечьях. Война оставила куда более глубокие рубцы на твоем сердце, избавиться от которых ты до сих пор не можешь. Это проявляется во всем: в панических атаках, когда раздаются какие-нибудь громкие звуки, в хромоте, которая иногда возвращается, хотя твои ноги уже в полном порядке, в ночных кошмарах…
А ведь когда-то ты надеялась, что вы с Олегом будете вместе с этим справляться — ты поможешь ему, а он тебе.
Но этим, кажется, займется Сергей Разумовский, за которым Волком пробрался даже в охраняемую больницу. Он будет рядом с Олегом, он будет спасать его от отголосков войны, в то время как ты останешься наедине с собой, разбитая и почти сломленная.
— Милая? — тихо говорит мама, заглядывая в комнату. — Может, ты поешь?
Ты качаешь головой и ничего не говоришь. Тебе немного стыдно перед мамой, потому что она искренне волнуется, а ты не разговариваешь с ней с тех пор, как тебя уволили.
— Послушай, зачем так убиваться по этой работе? Разве это большое счастье — среди сумасшедших работать?
Ты поджимаешь губы. Мама не знает, что произошло там, в клинике, не знает, почему тебя уволили, и искренне думает, что это просто противный начальник выгнал тебя без причины.
— Мам, — твой голос хриплый от длительного молчания. — Олег был там.
Мама, уже подошедшая ближе к тебе, тяжело опускается на диван и шумно выдыхает, ничего не говоря. Она смотрит на тебя со смесью замешательства, волнения и какого-то ужаса, и ты на мгновение думаешь, что она тебе не поверила. Наверняка она решила, что ты просто свихнулась, работая среди душевнобольных…
— Он правда там был, я его видела. Он пришел за Сергеем Разумовским… и я помогла им сбежать.
— Боже, — шепчет мама. — Он сказал тебе что-то?
— Притворился, что не знает меня, — ты смеешься, а в носу начинает щипать.
Ты откидываешь халат в сторону и закрываешь глаза руками, силясь не заплакать. Боже, ты чувствуешь себя просто жалкой. Так убиваться по человеку, которому ты не нужна…
— Ну-ну, перестань. Это ты из-за него несколько дней молчала? — мама дожидается твоего кивка и обнимает тебя. — Милая, если он отказался от тебя, значит, он тебя недостоин. Ты красивая, умная, талантливая, а он просто дурак еще молодой. Испугался, наверно.
— Олег не из таких. Он просто решил, что я недостаточно хороша для него, — всхлипываешь ты.
Мама прижимает тебя к себе, успокаивающе поглаживает тебя по спине, а ты утыкаешься носом в ее потрепанный халат, делая себе мысленную отметку, что стоит подарить новый, но пока не плачешь, только всхлипываешь едва слышно.
— Т/И, вот, что я тебе скажу. Не держись за человека, который тебя оставил. Значит, так нужно было…
Ты чуть отстраняешься и смотришь ей в глаза, открываешь было рот, чтобы что-то сказать… и вздрагиваешь от нарушившего тишину комнаты дверного звонка.
— Ты ждешь кого-то?
Мама качает головой.
Ты жестом указываешь ей, чтобы она оставалась на месте, и подходишь к двери, заглядывая в глазок. На лестничной клетке пусто, и ты смотрела достаточно фильмов, чтобы знать, что это плохой знак.
И все-таки ты приоткрываешь дверь, предварительно защелкнув цепочку, чтобы, если вдруг кто-то решил ворваться в квартиру, у него это не вышло.
Когда в проеме появляется мужчина в балаклаве ты вскрикиваешь и отскакиваешь назад, лишь спустя мгновение немного успокаиваясь, заметив знакомые ярко-голубые глаза.
— Вы?
Краем глаза ты замечаешь, как мама тяжело поднимается на ноги и стремительно подходит ближе, стараясь не появляться в поле зрения Олега. «Он?» — шепчет она одними губами, и ты едва заметно киваешь.
— Мне нужна Ваша помощь! — выпаливает Волков, хватаясь за косяк, но не пытаясь сорвать цепь или любыми другими способами раскрыть дверь полностью.
— Подождите, — выдыхаешь ты и, прикрыв дверь, снимаешь цепочку, чтобы спустя пару секунд пропустить мужчину внутрь.
Тот неуверенно переступает порог, сипло здоровается с мамой и нервно переминается с ноги на ногу, а ты складываешь руки на груди, пытаясь придать себе как можно больше уверенности. Выходит плохо, руки начинают дрожать, и все, что ты видишь и о чем можешь думать — это знакомые яркие глаза.
— Чего Вы хотели? — спрашиваешь ты, напрягаясь всем телом.
— Сереже… Сергею очень плохо. Я не знаю, что делать. Вы моя последняя надежда.
Ты не сдерживаешь изумленного выдоха, приоткрываешь рот, силясь что-то сказать, и растерянно бегаешь расширившимися глазами по комнате. Воображение рисует самые жуткие картинки, ты вспоминаешь, насколько агрессивным мог быть Разумовский, и боишься, что тот мог причинить Волкову вред.
— Что случилось?
— Когда Сергей пришел в себя, он стал раздражительным, пытался наброситься. Мне пришлось его связать, — Олег сглатывает и выдыхает так, словно воспоминания о произошедшем причиняют боль. — Но потом ему стало хуже. Он почти не спал, его рвало… а сегодня его стало лихорадить. Я не… Я не понимаю, что делать.
Ты прикрываешь глаза и трешь лоб.
Черт, и как же ты не догадалась? Тебе стоило понимать, что так просто вырывать Разумовского из клиники, не подумав о том, что ждет его дальше, было глупо и безответственно.
— Синдром отмены, — выдыхаешь ты. — В клинике ему давали очень мощные лекарства, и Вы, забрав его, прервали курс лечения. Следующие тридцать-сорок часов ему может быть очень плохо.
Олег сжимает кулаки, и тебе на мгновение кажется, что он вот-вот сорвется. Мужчина выглядит по-настоящему напряженным, нервным, он дышит тяжело, а ты отступаешь еще чуть назад. Это, видимо, заставляет Волкова прийти в себя, и он смотрит на тебя виновато.
— Извините.
Ты поджимаешь губы, задумываешься, а после выпаливаешь:
— Подождите чуть-чуть, я принесу Вам несколько препаратов. Они не помогут на сто процентов, но хотя бы купируют симптомы.
Он кивает и отворачивается, а ты несешься на кухню, чуть прихрамывая, и вытаскиваешь из одного из шкафчиков аптечку, принимаясь рыться в ней. Ты не сразу замечаешь, как мама заходит следом и кладет руку тебе на плечо.
— Тебе нужно сказать ему.
— Сказать что, мам? — спрашиваешь ты, вытаскивая коробочки со знакомыми названиями и заранее зная ответ.
— Что ты его узнала.
— Я не могу.
Мама мягко поглаживает тебя по плечу, и ты сбрасываешь ее руку, возвращаясь обратно к Олегу. Тот отмирает, как только видит тебя, и благодарно улыбается глазами, когда ты вручаешь ему препараты.
— Там в инструкции все написано.
— Спасибо Вам. Спасибо Вам большое.
Ты киваешь, а Волков поспешно выходит, снова оставляя тебя одну, и ты вдруг чувствуешь жгучую злобу. Выскочив на лестничную клетку, ты выхватываешь глазами еще не скрывшегося из вида мужчину и кричишь:
— Олег!
Ты замечаешь, как мужчина вздрагивает и замирает, а после начинает спускаться еще быстрее.
— Олег, прекрати прятаться, веди себя по-мужски! — кричишь ты и бежишь следом. — Не держи меня за идиотку! Если хотел бросить, то так бы и сказал, а не прятался целый год!
Волков идет быстро, но ты все равно легко догоняешь его и хватаешь за руку. Мужчина уже успел распихать коробочки с лекарствами по карманам, и только поэтому ничего не выронил, потому что твой рывок был таким сильным, что его даже слегка мотнуло в сторону.