Плевать. Хочет обижаться — пусть обижается. В конце концов, она тоже наговорила тебе не самых приятных вещей, так что ты не одна виновата. И специально звонить ей и просить прощения ты точно не собираешься.
Тебя хватает только до вечера. Целый день ты ходишь, как на иголках и пытаешься отогнать мысли о том, что стоило бы позвонить Пчелкиной, но в итоге не выдерживаешь и набираешь ее. Только вот телефон оказывается занят.
Через некоторое время ты набираешь Юлю снова, но она снова с кем-то разговаривает.
И ты сдаешься, откладываешь телефон, валишься на диван, чувствуя внезапный приступ головной боли, и прикрываешь глаза. Ты не собираешься спать, просто хочешь немного отдохнуть, но кажется, организм, слишком истощенный нервами, решает поступить иначе, поэтому…
Поэтому в следующий раз ты открываешь глаза тогда, когда телефон настойчиво звонит где-то совсем рядом. Ты морщишься, поднимаешься на ноги, почти наощупь подходишь к столу, где оставила телефон, и снимаешь трубку, даже не удосужившись посмотреть, кто именно звонит.
— Т/И! — слышишь ты взволнованный голос Пчелкиной. — Боже, я тебе обзвонилась! Ты почему трубку не брала? Я думала, что-то случилось.
— Юля, — ты расплываешься в улыбке.
— Т/И, слушай, мы там наговорили друг другу… Ты прости меня, ладно? Я понимаю, что ты волнуешься, мне не стоило говорить тебе… ну, то, что я сказала.
— Юля, — снова повторяешь ее имя ты, а после, тряхнув головой, быстро говоришь: — И ты меня прости. Юль, я знаю, как для тебя это важно, и я действительно не думаю так, как говорила. Это было на эмоциях сказано.
Юля смеется, а ты принимаешься посмеиваться вместе с ней. А на душе становится так легко от осознания, что она на тебя не злится, что ты на мгновение жалеешь, что не находишься сейчас рядом с ней. Потому что чертовски хочется ее обнять.
— Какие же мы с тобой дурочки, — со смехом говорит Юля.
— И не говори.
Ты потягиваешься и шумно зеваешь, Юля хмыкает, а затем вдруг спрашивает:
— Ты не хочешь ко мне переехать? В Питер?
Этот вопрос застает тебя врасплох. Ты точно не можешь сказать, что родители никогда в жизни тебя не отпустят. С самого детства они говорили, что ты начнёшь жить отдельно только после замужества.
«Передадим тебя с рук на руки мужу», — с улыбкой говорил папа, когда ты, выпустившись из школы, просила их позволить съехать.
«Приличные девушки не живут отдельно», — строго отвечала мама, когда ты снова затрагивала эту тему.
В итоге ты просто сдалась. Что ж, дома неплохо.
— Слушай, ну… переехать в незнакомый город — это слишком серьёзный шаг, я не уверена, что готова, — тихо отвечаешь ты, а Юля понимающе усмехается.
— Ладно. Ладно, я не настаиваю. Но помни, что мой дом всегда для тебя открыт.
И ты в ответ на это улыбаешься и киваешь, забывая, что Юля сейчас тебя не видит.
========== 9.1. К тебе пристают (Игорь Гром), G ==========
Когда Игорь неторопливо входит в участок, ты хмуришься и хочешь подскочить к нему и отвесить весьма ощутимый подзатыльник, но единственное, что тебя останавливает — это тот факт, что вокруг вас все еще другие полицейские, которые теперь окликают Грома, здороваются, кто-то руку пытается пожать, проходя мимо. А Игорь привычно неуклюже проделывает тот же трюк, что и всегда — протягивает руку, а затем резко отдергивает ее, усмехаясь, когда ладонь очередного полицейского пролетает мимо.
Заметив тебя, он подмигивает и подходит ближе, присаживаясь перед тобой на колени и чуть морщась, а ты складываешь руки на груди и хмуришься, пытаясь придать себе как можно более грозный вид.
— Какого черта? — рычишь ты, наклоняясь к нему чуть ближе, а он хмыкает и разводит руки в стороны.
— Не понимаю, что ты имеешь в виду.
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — ты сжимаешь зубы и оглядываешься, словно кто-то может вас подслушать.
Некоторые полицейские действительно косятся в вашу сторону, но особо не пытаются приблизиться. По крайней мере, так кажется.
— Какого черта ты тут делаешь? — поясняешь свой вопрос ты и продолжаешь зло: — Тебя только вчера выписали, тебе лежать надо!
— Мне скучно, — просто отвечает Игорь. — Тут я хоть в твоей компании, а там, дома, мне грустно и одиноко.
Ты хмуришься, хочешь сказать еще что-то злое, едкое, но вместо этого вдруг расплываешься в гаденькой улыбке, берешь его руку в свою и тихо, соблазнительно тягуче говоришь:
— Пойдем-ка со мной.
Игорь улыбается в ответ, еще не до конца понимая, что именно ты задумала и куда ты собираешься его отвести.
— Куда?
— Узнаешь сейчас.
Ты берешь его руку в свою, поднимаешься и ведешь его в сторону закутка с туалетами, а потом вдруг резко разворачиваешься и, не давая опешившему Игорю шанса опомниться, тащишь его по небольшой лесенке к кабинету Прокопенко.
Если уж он тебя не слушает, может быть, послушает Федора Ивановича? В конце концов, пока вы с ним и Леной сидели в больнице, тебе показалось, что у этих двоих отношения такие, какие обычно связывают отца и сына.
Только вот сын в данном случае — тридцатилетний непослушный придурок, на которого никакой управы не найти.
Игорь замирает тогда, когда ты уже почти тянешься к ручке двери.
— Т/И, мы не станем отвлекать Федора Иваныча от работы, — жестко отвечает Игорь и для полной уверенности в устойчивости своего положения хватается за перила.
Только вот он еще ослаблен после больницы, поэтому ты резко дергаешь его на себя, он вскрикивает, привлекая внимание ваших коллег, и вы вдвоем скрываетесь за дверью кабинета Прокопенко.
Тот смотрит на вас удивленно, хмурится, переводит вопросительный взгляд с тебя на Игоря и обратно, а после строго спрашивает:
— Вы же знаете, что заходить к начальнику без стука — это неуважение?
Ты вздыхаешь. А вот и привычный Федор Иванович. Было бы глупо предполагать, что он примет вас с распростертыми объятиями.
— Федор Иваныч, скажите Игорю, чтобы он домой пошел, — выпаливаешь ты, собирая волю в кулак. Еще немного — и ты бы наверняка смутилась под грозным взглядом Прокопенко, поэтому тебе просто необходимо было поскорее объясниться. — Он еще не восстановился, а уже шляется по участку!
— Дядь Федь, ну не могу я уже без работы сидеть! — капризно отвечает Игорь. — Мне скучно!
— Зато дома ты точно ни во что не вляпаешься и мне не придется караулить тебя в больнице! — отзываешься ты, стукнув Грома по плечу. — Я не хочу поседеть до тридцати!
Игорь усмехается, словно придумав забавную шутку, и вдруг выдает:
— А я тебя и седой любить буду!
Ты изумленно раскрываешь глаза, давишься слюной и закашливаешься. Глаза начинают слезиться, а Прокопенко, до этого молчаливо слушавший вашу перепалку, встает на ноги, неторопливо подходит к стоящей в углу бутылке, наливает в кружку воду, подходит к вам и протягивает ее тебе.
Ты благодарно киваешь и отмахиваешься от Игоря, потянувшегося было, чтобы похлопать тебя по спине.
Немного придя в себя, ты вздыхаешь и быстро говоришь:
— Федор Иваныч, скажите ему…
— Отставить, — грозно говорит Прокопенко.
Ты сникаешь и сжимаешь кулаки, глядя на то, как с этим жестким приказом приободряется Игорь, вероятно, чувствуя, что в этот раз он победил. Но Федор Иванович хмуро смотрит теперь на него, и Гром заметно стушевывается.
— Так, слушать мой приказ: ты, Игорь, прямо сейчас идешь на свое рабочее место.
Ты поджимаешь губы, смотришь на довольного Игоря и переводишь обиженный взгляд на Федора Ивановича, в груди остается ощущение, что тебя только что предали.
— Не хочешь сидеть дома, Игореша, будешь работать с бумагами, — Прокопенко кивает на крупную стопку на своем столе. — Как раз нужно заняться последними раскрытыми делами, все никак не мог решить, кому это поручить.
Ты усмехаешься. Ладно, Федор Иванович тебя не подвел.
От вида расстроенного Игоря становится как-то даже радостно на душе. Не потому, что ты рада его страданиям, а потому, что он действительно заслужил небольшого наказания за эту самодеятельность.