— Ты лжешь! — чуть громче рычит мама. — Ты всегда лжешь! Даже мерзко, что ты могла выдумать такое, лишь бы от него избавиться! Совесть не мучает? Ты просто так сломала жизнь человеку!
— Уходи, — повторяешь ты, подходя чуть ближе и ощущая все нарастающую панику в груди.
Только бы держаться. Только бы не дать слабину перед ней. Только бы не расклеиться в очередной раз. Она не стоит этого.
— Малолетняя шалава! — рычит мама, прижимаясь к решетке всем телом, а ты едва удерживаешься от того, чтобы не отскочить в сторону.
Показывать матери страх очень не хочется.
Теперь ты искренне не понимаешь, почему прежде так рвалась к ней. Возможно, всему виной была чертова привычка, годы, проведенные в одной доме с ней, но теперь даже детдом кажется тебе лучшим местом в сравнении с пропахшей алкоголем квартиркой.
Ты готова хоть всю оставшуюся жизнь здесь провести, чем вернуться к ней и снова смотреть, как она гробит вас обоих.
— Никогда больше здесь не появляйся.
Мама неожиданно вздрагивает, словно от удара, и снова тянется к тебе. На этот раз ты стоишь слишком близко: ей удается ухватить тебя за руку, притянуть к себе, и ты чувствуешь запах перегара, когда она плаксиво выдыхает тебе в лицо:
— Доченька! Маленькая моя! Я же тебя так люблю, — ты вскрикиваешь, когда она сильнее сжимает твою руку. — Я тебя очень люблю. И Василиску люблю. Я же правда старалась быть хорошей матерью. Пойми ты меня, милая, я же не могу без него. У меня вас забрали, а если еще и его не будет… Я же не справлюсь.
— Ты и с ним не справлялась. И с нами тоже не справлялась, — каждое предложение дается с трудом, и тебе приходится иногда прерываться, чтобы вдохнуть воздух ртом.
Ты опять чувствуешь себя рыбой, выброшенной на берег. Воздуха катастрофически мало, сердце стучит уже где-то в горле, руки ощутимо дрожат, но ты по-прежнему упрямо сжимаешь зубы и пытаешься держаться.
Сколько у тебя не было панических атак? Месяц? Больше? Ты думала, что все начало налаживаться, но вся многомесячная работа пошла коту под хвост, стоило твоей матери появиться снова.
— Маленькая моя, ну пожалуйста, солнышко, ну забери обвинения. Я честно-честно пить брошу. Обещаю, милая. И тебя заберу. И все хорошо будет.
— Не будет… уже… хорошо…
Ноги все-таки подгибаются, и ты медленно оседаешь на землю, а затем чувствуешь, как паника постепенно отступает, когда перед глазами появляется напуганное лицо Леши. Он говорит что-то, но ты не слышишь сквозь шум в ушах.
Леша смотрит на тебя почему-то виновато, а ты с облегчением чувствуешь, как хватка матери пропадает. Обернувшись, ты замечаешь, что воспитательница, что-то оживленно ей говорит, из-за чего мама медленно пятится, морщится, выкрикивает еще что-то… а затем разворачивается и поспешно уходит. Даже почти убегает.
И только тогда ты начинаешь слышать.
Леша помогает тебе подняться, почему-то торопливо и хрипло извиняясь, придерживает тебя, воспитательница просто нерешительно идет рядом, иногда неодобрительно поглядывая на Лешу.
Под взглядами пары десятков детей тебя заводят в здание и ведут куда-то в сторону медпункта. В какой-то момент ты пытаешься слабо сопротивляться, потому что тебе вообще-то сейчас нужно совсем в другую сторону.
Теперь внутри тебя появляется невиданная раньше решимость. Ты смотришь на Лешу в надежде, что он поймет тебя и твои желания и все-таки отведет к директору, но он лишь продолжает извиняться.
— Мне… Мне к директору надо, — хрипишь ты.
— Хорошо, милая, — слышишь ты голос воспитательницы, но ничего не меняется, и вы продолжаете идти к медпункту.
— Я в порядке. Мне сейчас… надо.
Тебе страшно. Страшно, что решимость, наполнившая тебя, успеет исчезнуть, пока тебя наконец отведут в нужное место. Ты смотришь на Лешу, цепляешься за его кофту, слышишь словно со стороны собственный всхлип.
И парень замирает, нерешительно глядя на воспитательницу, а та мотает головой: не надо, мол, не сейчас, хуже будет.
— Пожалуйста, — отчаянно выпаливаешь ты. — Пожалуйста! А потом вы отведете меня… в медпункт… пожалуйста…
Ты шумно дышишь между словами, почти снова начинаешь паниковать. В какой-то момент голос словно пропадает, и все, что ты можешь — это отчаянно шептать одно и то же слово: «Пожалуйста».
И воспитательница наконец сдается. Она кивает Леше, тот, все еще аккуратно придерживая тебя под локоть, успокаивающе улыбается и разворачивается в нужном направлении. А ты вздыхаешь, пытаясь самостоятельно восстановить дыхание, как учила тебя женщина, с которой вы работали над твоими травмами и проблемами. Получается плохо, но ты продолжаешь глубоко, но прерывисто вдыхать, чувствуя, как Леша повторяет твои действия, словно поддерживая.
Вы доходите до нужного кабинета очень быстро. Воспитательница осторожно стучится, заглядывает внутрь, спрашивает что-то, а затем кивает тебе. Леша помогает тебе войти, и ты растерянно смотришь на резко поднявшегося из-за стола директора и нервно сглатываешь.
Решимость успела чуть пройти, но теперь уже поздно отступать, ведь так?
Ты оглядываешься на Лешу, ничего не говоря, тот хмурится и мотает головой, словно и правда поняв, о чем ты просишь.
— Леш, пожалуйста, выйди.
Парень поджимает губы, упрямо продолжая стоять некоторое время, но после, когда директор повторяет твою тихую просьбу, все-таки вздыхает и выходит.
Директор жестом указывает тебе на диванчик, но ты мотаешь головой, быстро выпаливая:
— Я бы хотела изменить свои показания. Как я могу это сделать?
— Расскажешь, что именно ты хочешь рассказать следователю? — тихо спрашивает директор, и ты неожиданно киваешь.
— Я не все сказала, но теперь не вижу смысла это скрывать.
Ты сглатываешь, все еще раздумывая, хорошая ли это идея, а затем говоришь совсем тихо:
— Мою сестру убила мама.
Комментарий к 10.7. Встреча с твоей семьей (Леша Макаров), G
Официально заявляю: это одна из моих любимых частей в этой ветке. Я очень долго ждала, когда ее можно будет выложить. Так что… как вам? :)
========== 10.8. Встреча с твоей семьей (Юля Пчелкина), G ==========
- Тебе нужно им сказать, - Юля говорит так спокойно, как будто то, о чем она просит - это крайне просто и ничего такого в этом нет.
А у тебя сердце с такой силой бьется о грудную клетку, что тебе кажется, что ты вот-вот сознание потеряешь. Или умрешь, но так, возможно, даже было бы лучше, потому что тебе бы не пришлось делать это. Не пришлось бы рушить ваши взаимоотношения.
- Я могу приехать, - предлагает Юля, а ты быстро мотаешь головой.
Будет только хуже. Так весь удар придется на тебя, и тебе не придется волноваться, что мама, папа или брат скажут то, что заденет Пчелкину. Очень не хочется заставлять ее выслушивать то, что могли бы тебе сказать родители.
- Я сама справлюсь, - выдавливаешь из себя ты. - Потом, если все будет хорошо, мы созвонимся по видеосвязи, и я вас познакомлю. Но пока я должна сделать это сама.
- Потом обязательно позвони мне и расскажи, как все пройдет, - просит Юля, а ты вздыхаешь, киваешь и выключаешь телефон.
Рано или поздно все равно нужно об этом сказать, так зачем оттягивать неизбежное? Ты уже совершенно четко понимаешь, что твое отношение к Юле - не просто интерес, ты по-настоящему влюблена… Только вот родителям этого все равно не объяснишь. Они вряд ли смогут это понять.
Или все-таки нет? В конце концов, они любят тебя, они всегда старались понимать и принимать все, что ты делала… Может, в этот раз тоже выйдет?
Ты прикрываешь глаза на секунду, собираясь с мыслями и на негнущихся ногах идешь на кухню.
Вы не так много времени можете провести вместе, поэтому собирается ваша семья только на ужин. В эти моменты вы можете обсудить все последние новости, повеселиться, набраться энергии… Интересно, как много энергии принесет родным твое признание?
И/Т/Б и папа уже сидят за столом, мама торопливо доделывает салат. Когда ты входишь, все трое оборачиваются к тебе и почти синхронно улыбаются, а ты с трудом выдавливаешь ответную улыбку. С тех пор, как тебя выписали из больницы, они относятся к тебе так осторожно, так стараются окружить тебя заботой, словно ты при смерти лежала. Может, эта забота перевесит злость тогда, когда ты наконец скажешь это?