— Т/И…
— Игорь, я не ребенок.
— Не ребенок, да. Но иногда ты просто невыносима. А я волнуюсь. Я боюсь потерять тебя, понимаешь?
От этого признания дыхание перехватывает, ты открываешь рот, а после закрываешь его, не найдя подходящих слов. Игорь всегда о тебе заботился, но никогда напрямую этого не говорил, поэтому такое проявление чувств чертовски неожиданно. Кажется, Гром действительно по-настоящему боится, а ты каждый раз закрываешь глаза на его страх и тянешься к опасности, пытаясь доказать всем и самой себе, что ты правда достойна работать в полиции.
Ты вдруг чувствуешь жгучую вину. Игорь не виноват. Конечно, в груди уже давно поселилось предчувствие, что гиперопека Грома до добра не доведет, но ты в очередной раз прощаешь его за это.
Потому что он имеет право волноваться.
***
— Тише-тише-тише, — Игорь говорит совсем тихо, наклоняясь к самому уху Т/И и не до конца понимая, кого он пытается успокоить — ее или себя.
— И… Игорь.
Т/И хрипит, и Игорь слышит, как где-то глубоко в ее горле что-то булькает. Движения Игоря нервные, рваные — он накрывает рукой руку девушки, сильнее прижимая ее к ране, и Т/И тихо стонет. Пуля попала прямо в грудь, чуть левее сердца, и только поэтому, вероятно, Т/И еще жива. И плевать, что на губах ее сейчас кровь, плевать, что она хрипло и влажно кашляет красными каплями — пока ее сердце бьется, она жива.
И Игорь не намерен ее отпускать. Он удержит ее здесь, рядом с собой, она никуда не денется.
— Сейчас, подожди еще чуть-чуть, — сипит он, а перед глазами почему-то появляется неприятная пелена. Он спешит сморгнуть ее и морщится, чувствуя, как по щекам стекают теплые капли. Он не хочет плакать. Не сейчас, когда Т/И, его Т/И, нужна поддержка. Он не хочет дать слабину.
Она смотрит на него снизу вверх большими от ужаса глазами. Конечно, она часто лезла на рожон, но это совсем не значит, что ей не страшно. Ужас отпечатывается на ее лице, проникает в каждую клеточку тела, и Игорь вдруг совершенно отчетливо понимает, что ничего не сможет сделать. Перед смертью даже он бессилен.
А в том, что Т/И не выдержит, сомнений остается все меньше. Девушка моргает все медленнее, все дольше ее глаза остаются закрытыми. По щекам текут слезы, и она пытается даже что-то сказать, разглядывая лицо Игоря, но не может.
— Т/И, милая, пожалуйста, не закрывай глаза, — умоляет Гром. — Слушай меня, ладно?
Девушка смотрит на него так доверчиво, что сердце замирает. Из ее груди вырываются хрипы, и она отчаянно цепляется слабеющими руками за куртку Игоря, словно это помогло бы ей удержаться в сознании.
— Сейчас скорая приедет, и тебя подлатают. Ты будешь в порядке. А потом мы гулять пойдем, давно не гуляли вместе. Хочешь?
Т/И прикрывает глаза и почти смеется, но закашливается, выплевывая на подбородок новую порцию крови. Игорь ловит себя на мысли, что она действительно чертовски сильная девушка — она все еще жива, все еще цепляется за жизнь, когда сам Игорь, вероятно, давно бы сдался.
— Купим твое любимое мороженое, я поведу тебя в театр. Я ненавижу театры, но с тобой схожу. Помнишь, как ты уговаривала меня купить билеты? А я, дурак, не понимал ничего.
Он продолжает говорить, глядя перед собой и ловя хриплые вздохи Т/И, но боясь смотреть на нее. Она не должна увидеть слез, застывших в глазах. Игорю чертовски хочется оказаться на ее месте. Ведь это из-за него все произошло — это он отвлек Т/И, снова включил гиперопеку, помешал ей напасть на преступника, когда была удачная возможность. Потому что испугался. Чертовски испугался, что может потерять ее.
И все равно потерял. Подставил. Не спас.
— Или хочешь, ты сама выберешь место? Я куда угодно с тобой пойду, обещаю, — спрашивает он с улыбкой, сильнее нажимая на рану и просит неожиданно дрожащим голосом: — Ты только глаза не закрывай. Пожалуйста.
Скорая наверняка уже близко, совсем немного остается подождать. Ему, кажется, удается немного помочь, потому что он неожиданно понимает, что кровь больше не льется так сильно, как раньше. Он напряженно улыбается, прижимая девушку к себе и продолжая раскачиваться. Он осторожно придерживает ее голову, проводит рукой по мягким волосам, утыкается в них и вдыхает запах дурацкого дешевого шампуня, которые они с Т/И купили вместе по скидке.
— Кровь уже почти остановилась. Все хорошо. Видишь? — не получив ответа, он вдруг напрягается. — Т/И?
Осознание приходит постепенно, но Гром изо всех сил старается не поддаваться панике, все еще не до конца веря, что это правда произошло. Сначала он шокировано смотрит на рану, замечая, как кровь действительно уже не течет с прежней силой. Он отнимает руку, и тупо глядит на то, как кисть девушки все еще безвольно лежит там же, продолжая закрывать ранение. И только после он замечает ее распахнутые пустые глаза.
Просьбу Игоря она выполнила так же четко, как выполняла приказы Прокопенко — глаза не закрыла. Только это не смогло помочь ей.
Секунду спустя вой сирен заглушается истошным мужским криком.
Комментарий к 11.1. Реакция на смерть Т/И (Игорь Гром), PG-13
Как вам часть?
========== 11.2. Реакция на смерть Т/И (Олег Волков), PG-13 ==========
Комментарий к 11.2. Реакция на смерть Т/И (Олег Волков), PG-13
Предупреждение: возможны упоминания моментов, которые некоторых могут шокировать, будьте осторожны
Олег Волков в своей жизни пережил многое. Ему приходилось видеть, как умирали его товарищи, приходилось самому оказываться в больницах с тяжелыми ранениями… Но это определенно худшее, что с ним случалось.
Там, в Сирии, до момента, разделившего жизнь на до и после, он не мог оставить мыслей о человеке, который стал вторым смыслом его жизни. Сколько писем было написано, сколько слов сказано, но этого все равно было мало. Он мечтал, что вернется в Россию и подарит этой прекрасной и нежной девушке, прочно засевшей в голове и сердце, всего себя, мир положит к ее ногам…
А потом его едва не убили.
Он все еще отлично помнит, как лежал в одной из сирийских больниц, звал Т/И в надежде, что она придет, и каждый раз вспоминал, что сам отправил ее подальше от этих мест. И успокаивался, потому что, пока она в безопасности, Олегу нечего бояться.
Только вот позже выяснилось, что убить его пытались не враги, а свой же товарищ, кажется, обозлившийся на Олега за что-то и решивший всеми способами сжить его со света.
У Волкова по-прежнему стоит перед глазами пришедшее прямо в больницу письмо, короткая записка: «Лучше бы тебе умереть в больнице. Иначе, поверь, я превращу твою жизнь в ад».
И ведь правда превратил, потому что спустя время пришло еще несколько конвертов — в них были фотографии Сережи, факты про него, про его место жительства, про «Вместе»… и жуткие послания, в которых неизвестный боец, почему-то возненавидевший Олега, рассказывал, как нашел нужных людей, которые с радостью познакомятся с кем-то из окружения Волкова, лишь бы только тот показался.
И тогда Олега объявили мертвым.
Все было оформлено официально: похоронка на адрес названого брата, тело, принадлежавшее несчастному бездомному, погибшему под очередным обстрелом улиц, которое сожгли, потому что «такова была воля погибшего». А Олег позорно сбежал, чтобы больше никогда не появиться в жизнях своего лучшего друга и любимой девушки.
Потому что, как бы больно ни было, это казалось правильным решением. Если никто не узнает, что Олег Волков жив, то важные для него люди будут в безопасности, ведь так?
Только вот Сережа, как оказалось, и сам не против поискать приключения на свою рыжую голову. Когда Олег узнал, что Разумовского поместили в психиатрическую лечебницу, он сорвался с места почти сразу. Необходимо было достать друга, вернуть его домой, спасти.
Это, возможно, было самой большой его ошибкой.
Едва войдя в свою маленькую, уже давно оставленную квартирку, которую ему выделило государство, он обнаружил новое письмо: «Ставки повышаются. Ты обманул меня однажды, но надеюсь, в этот раз ты будешь благоразумнее. Поверь, я не сидел на месте, сейчас у меня больше полезных знакомых. Теперь мне нужен Разумовский и его костюм. Занятная вещица, правда? Приведи ко мне своего дружка и прими смерть от моей руки или я сам его достану, но тогда Разумовский точно не будет в безопасности».