— Пожалуйте, святой отец, — застенчиво пригласила женщина. — Вот мой дом. Если поместитесь вдвоем, пожалуйте.
— А как же ты?
— Я? Меня ночью не будет дома. В монастырь уйду. Хлеб будем печь. Тесто надо месить.
— А где хозяин?
— Убили, — вздохнула женщина. — Убили год назад. Поехал в Ереван продавать пшат, будь проклят тот день! Полил дождь, он вошел в рынок и укрылся под навесом. Там и случилась беда: в толпе коснулся какого-то персидского сеида. Сеид поднял крик: христианин, мол, осквернил его. Сбежались персы и тут же на месте убили моего хозяина.
— Да пошлет ему бог царство небесное, жертва он… — попытался утешить вдову Тэр-Аветис.
— А мне что пошлет бог? — неожиданно взорвалась вдова. — Я ведь тоже — его создание! Или мне святым духом прожить можно? Кто даст мне хлеба? Живу, как собака. В монастыре пожалеют иной раз, бросят кусок хлеба. Я уж прошу: продайте меня какому-нибудь басурману, пусть пропаду. И душу потеряю… Для чего она мне?
Вдова прикрыла лицо концом платка и зарыдала. У Горги сжалось сердце.
— Успокойся, дитя мое, — сказал мягко Тэр-Аветис. — Таков твой крест, и ты должна нести его.
— Не могу больше! Прокляни меня, святой отец! Уж очень тяжек мой крест.
Так, плача, она взяла кувшин, подлатанный, с отломанным ушком, и пошла за водой. Вернулась с сухими глазами, но злая, сумрачная. Поставила кувшин перед гостями.
— Больше нечем мне вас угостить, — сказала она.
— Подари нам свое имя, назовись, — с улыбкой попросил Тэр-Аветис, усаживаясь на пенек.
— Арусяк меня зовут. — Молодая женщина посмотрела на небо. — Сейчас дождь пойдет. Пожалуйте, войдите в мой дом. Хотя он и протекает, но все лучше, чем под открытым небом. О господи, или помоги мне, или возьми душу на покаяние…
Гости вошли в шалаш. В углу лежало примятое сухое сено, видать, ложе хозяйки. Кроме худого корыта да кувшина, в котором она принесла воду, других вещей не было.
Тэр-Аветис попросил Арусяк зажечь свет.
— Свет? — простонала вдова. — Откуда у меня светильник и масло? Какой свет!
— И лучины нет? Зажги хоть ее. Сердце может разорваться от темноты, от твоей бедности.
Арусяк удивленно посмотрела на странного священника. Минуту назад он казался жалким и покорным, как божья овечка, и голос едва поднимал, а теперь, словно хан, говорит повелительно, сердито. Вдова даже испугалась, с трудом запалила лучину, минут пять дула на нее, раздувая свои щечки и хорошенький рот. От света стены хижины окрасились в кровавый цвет. Разостланное на земле сено словно загорелось.
— Есть на селе продавец вина? — спросил Тэр-Аветис мрачно и строго.
— Есть.
— И продавец хлеба?
— Найдется.
— Сходи купи нам вина и еды.
Тэр-Аветис высыпал целую горсть медяков на колени изумленной женщины.
Арусяк покорно вышла и скоро вернулась, неся в руках кувшин вина, а в фартуке — хлеб, козий сыр, зелень и соленья. Гости уже расположились на сене. Арусяк разостлала перед ними свой фартук, поставила вино и еду и принесла откуда-то деревянную кружку. Сама осталась стоять.
— Садись и ешь с нами, — пригласил Тэр-Аветис.
— Святой отец, ведь я женщина, а вы мужчины, как же это можно сидеть за одной трапезой?
— Садись, садись, — потребовал Тэр-Аветис. — Овечки вы, овечки!.. Весь мир — волки, а вы ягнята. Магометане пожирают вас, режут, плюют в лицо, а вы… — Он повысил голос. — Почему ты не отомстила за мужа, почему? Почему не разворотила кочергой живот этому персидскому сеиду?
— Святой отец! — ужаснулась Арусяк и замолчала. У нее будто отнялся язык.
— Нет силы, нет рук, не было кочерги в этом несчастном селе? Почему вы остаетесь рабами, баранами? Почему вы не убиваете своих убийц? Они одного, а вы — двух. Почему?..
Тэр-Аветис перевел дух. Залпом выпил полную кружку вина, помолчал и выпил снова. Арусяк, стоя против него теперь уже на коленях, смотрела широко открытыми от страха и удивления глазами на страшного, сердитого гостя. Вдруг она встряхнула головой и сказала, задыхаясь:
— Есть у меня сила, и смелость есть, и рука, и кочерга тоже найдется. Но существует страшный суд. Есть пришествие Христа, есть ад, о боже!.. Кровь!..
— А для сеида не существует ада и страшного суда?
— Не знаю, — отмахнулась Арусяк, словно защищаясь от кого-то. — Я ничего не знаю, будь прокляты все — и христиане и магометане. Все!..
Вдова заплакала. У Горги снова сжалось сердце. Ему вдруг показалось, что вся боль мира обрушилась на плечи этой одинокой, всеми покинутой молодой женщины.
Как они оба ни настаивали, Арусяк не взяла в рот ни кусочка. Горе жгло ей душу. Женщина задыхалась от обиды и какого-то страшного оскорбления. Похоже, она готова была совершить что-то ужасное.