— О да! — поспешил польстить и хан. — Аллах свидетель, я очень доволен вами, уважаемые ереванцы. Вы, и стар и млад, — достойные люди. Поэтому скажите, что привело вас, что так взволновало?
— До нас дошла весть, великий хан, что турки собрали войско и готовятся в поход на Ереван, — ответил паронтэр. — По повелению султана — да пресечет аллах его потомство — эрзерумский Кёпурлу Абдулла паша собрал полтораста тысяч войска и не сегодня-завтра перейдет через Армянский хребет и двинется на нас. Мы пришли узнать, что думает наш защитник великий хан.
Если бы армяне как следует вгляделись в глаза хана, они заметили бы в них великий ужас, который сверкнул на миг и затем растворился в деланной улыбке.
— Кто принес эту фальшивую весть? — спросил с притворным гневом хан. — Почему вы не схватили этого человека и не посадили его на кол, армяне? Это — ложь! Вражье слово, измышление турок, с целью напугать нас. Сто пятьдесят тысяч!.. Откуда? Султана взяли за глотку сербы и мадьяры. В Эрзеруме едва наберется десять тысяч войска.
— Слухи из достоверных источников, хан! — сказал монах Григор.
— Не верь им, кешиш-баба! Ваши опасения совершенно напрасны! — воскликнул хан, а сам подумал: «У них неладное на уме. Услышали об опасности и хотят спасаться. Не иначе. Хотят оставить меня одного. О наивные гяуры, ваша хитрая собака не проведет и паршивой персидской лисы».
— Вай, вай, вай!.. — продолжал он вслух. — И как вы могли поверить в такую нелепицу? Да будет вам ведомо, достойнейшие мужи, султан подписал с Тахмаз шахом мирный договор! Да воззрит аллах благостным взором на шаха! Дни афганца Мир Махмуда сочтены. Он потерпел поражение от шахских войск. Султан поклялся в храме Айя-София, что останется другом персиян. Только, ради аллаха, никому об этом не говорите!.. Это пока тайна.
Хан говорил очень уверенно и твердо. Затем он умолк, довольный мыслью о том, что армяне не могут не поверить его бахвальству. В душе Мирали смеялся над своими гостями. Да и мог ли он сказать им правду? Что, мол, да, турки собрали в Эрзеруме огромную армию и им помогают французы и англичане; что султан решил стереть с лица земли сефевидскую династию. А в храме Айя-София клялся вовсе не в верности персиянам, а обещал привязать шаха Тахмаза к лошадиному хвосту и пустить коня в галоп. Можно ли сказать, что и сам Мирали в великом страхе, что он уже уложил свои сокровища, намереваясь при появлении турок немедленно бежать от них. Сказать обо всем? Ну нет! Не лишился же он рассудка! Не сегодня-завтра турки придут под стены Еревана. Мирали сам возбудит их против армян. Он скажет им: «Это армяне ведут на вас урусов, единоверные братья-турки! Накажите армян». Пусть войска султана хоть на части разорвут Ереван. Ему-то что! Пусть зверь султан насытится богатствами армян, армянской кровью. Зато Мирали спасется от беды… Ему не впервой…
— Будьте спокойны, друзья! — убедительным тоном наставлял своих гостей хан. — Вчера к нам приезжал человек от шаха. Шах обещает добавить нам пятидесятитысячную армию для охраны Еревана. Не затем ли ваш католикос отправился в Тавриз? Вчера он был у меня. Я проводил его со славою и почетом. Католикос, я уверен, приведет это войско. Мой брат тоже собрал двадцать тысяч войска. И он уже в пути. Придет также хойский хан с тридцатитысячным войском. И если султан, не приведи аллах, имеет против нас злые намерения, тогда мы противопоставим его войску стотысячную армию и, заключив союз с урусским царем, навлечем на турок и урусские войска.
— Уста твои подобны храму, великий хан! — в доверчивости воскликнул монах Григор.
— Выкиньте из головы свои подозрения, армяне! — сказал Мирали.
— Можно бы и выкинуть, — покачал головой паронтэр, — только нельзя туркам верить до конца. Вот если бы ускорить приход шахских войск…
— Это верно, — согласно закивал хан, радуясь, что легко уговорил армян. — Затем-то ваш католикос и поспешил в Тавриз. Шах выделит войско, и вместе с католикосом оно прибудет в Ереван. Тахмаз никому не уступит этот город. Ереван — ворота Персии.
— Извини меня, но у некоторых из наших людей есть подозрение, как бы вы не покинули нас в беде, если придут турки.
— Пусть съедят меня черви в преисподней, коли такое может случиться! — воскликнул хан с таким искренним волнением в голосе, что паронтэр Ованес даже пожалел о сказанном.
Хан поднялся, вынул из-под шитой серебром накидки коран, приложил его ко лбу, потом поцеловал золоченый переплет и еще более взволнованно сказал:
— Пусть ляжет проклятие на меня и на весь мой род, если в моих словах есть хоть на волос лжи. Пусть этот коран ослепит моих детей, меня и моих братьев, если я покину вас, оставлю одних без помощи!