Старцы заохали, завздыхали, а кто и заголосил.
— Зима была лютая, — продолжал одноглазый. — Снегу по колено. В пути небось все наши и сгинули. Говорят, вся дорога до Котайка усеяна трупами… Все погибли. Одно воронье вот еще дышит. Не воронье, а волки или, может, скорее совы. Совы на развалинах…
У Тэр-Аветиса от горя и сострадания все внутри сжалось. А старцы уже голосили во всю свою малую силу и рвали волосы на голове. Что-то звериное было в облике этих изголодавшихся людей.
Горги, встревоженный доносившимися воплями, вбежал в землянку — уж не случилось ли чего с Тэр-Аветисом!..
А тысяцкого вдруг осенило. Он подошел к котлу, поднял крышку и тотчас опустил ее. В котле плавали редкие соломинки и зеленые стебельки чахлых побегов.
— Горги! — заорал он. — Тащи хурджины!
Тот выскочил и через минуту вернулся с хурджинами. Тэр-Аветис высыпал их содержимое перед старцами и с горечью сказал:
— Где ты такое видал, Горги? Солому варят!..
Они вышли во двор. Было еще темно. Оседлали коней и снова пустились в путь. В расщелине гор, выставив свой рог, бесстрастно сияла луна.
Ужасная ночь…
Светало. Вдоль тропинки по обеим сторонам переговаривались листья тополей. В ущелье лаяла собака. Ей вторили другие. Скоро совсем рассвело. В садах замелькали крестьяне — монастырские, крепостные, надсмотрщики. Продолжать путь стало небезопасно.
Мовсес потянул Арусяк в кустарник, чтобы пересидеть там день, отдохнуть.
Он смотрел на золотящееся лицо Арусяк, на белую шею, на непокорные локоны. Смотрел так, будто видел ее впервые. А какие черные у нее брови, какие алые губы, как беспокойно вздымается и опускается пышная грудь!..
При всей красе своей Арусяк казалась ему какой-то растерянной и очень беспомощной.
«Вот и жена моя, — подумал Мовсес. — Как-то примет нас Давид-Бек? Прикажет привязать меня к столбу и бить за то, что я сложил с себя духовный сан и привел жену, или снисходительно улыбнется и покачает убеленной от тяжких дум головой?» Что бы там ни было, а Арусяк Мовсес не оставит. Это он решил раз и навсегда. Пусть бьют, терзают. Иного пути ему нет. Уйдут вдвоем в какой-нибудь глухой уголок, он станет пастухом, рабом, кем угодно, но счастья своего из рук не упустит.
Он обнял Арусяк. Женщина дрожала.
— Тебе страшно, родная? — спросил Мовсес тревожным шепотом.
Арусяк спрятала голову на его груди и беззвучно зарыдала. Плечи ее судорожно вздрагивали. Мовсес прильнул горячими устами к ее локонам, глубоко вдохнул аромат молодого тела.
— Я защищу тебя от всякой опасности, дорогая! — сказал он и вдруг испугался: кто он и что у него есть во всем мире? Чем он может защитить свое счастье, свою Арусяк?
Отца потерял в раннем детстве. Мать вторично вышла замуж и взяла с собою сына. Но и в доме нового отца счастье не пришло к Мовсесу. Персияне убили отчима, а мать увели с собою в плен… Незнакомый полуслепой старый вардапет вытащил мальчика из-под пепла и увел в монастырь Евстатев. Так и держал он его в монастыре, вдали от мира и от людей. Научил читать-писать и, оставив в наследство сундук, наполненный древними книгами, умер.
Для Мовсеса весь мир был в этих книгах, в запахе пергамента, в буквах, открывающих перед ним историю веков и язык цифр, размышления философов и тайны проникновения в глубины звезд. Потом он три года учился в Апракунисе, постиг учения древних греков и сирийцев, увлекся философскими сочинениями Григора Татеваци и Овнана Воротнеци и вернулся в Татев с репутацией многознающего человека. И опять келья, опять книги…
Так и шла его жизнь, когда он встретил Арусяк. Как он увлекся ею? Как случилось, что дыхание Арусяк стало для него дороже, чем аромат пергаментов? Этого Мовсес и сам не знал. В нем зажегся неведомый дотоле огонь, и он вдруг осознал себя обыкновенным человеком, со всеми присущими человеку желаниями: жить, любить, смотреть на мир своими глазами. Мовсес обрел в Арусяк тот мир наслаждения, о котором пусть скупо, но писали, говорили все мудрецы мира в прочитанных им книгах…
Арусяк больше не плакала. Она положила голову на колено Мовсеса и уснула. Два дня и две ночи, бедная, глотала дым в монастырской пекарне, а на третью ночь, не передохнув ни минуты, бежала с Мовсесом.