Сказала и склонилась над костром, чтобы никто не заметил навернувшихся слез. А спустя немного времени не утерпела, потащила сына в палатку, усадила и подала ему мяса. Достала из узелка бутыль с вином.
— Это вино со свадьбы Маро. Сохранила его для тебя. Дома много. Пей, сынок! Пей, согреешься!
Горги поел, выпил вина и, подложив ладонь под голову, уснул как убитый — устал после долгой дороги.
Пробираясь сквозь ряды палаток и шалашей, Тэр-Аветис добрался до входа в ущелье. Длинная дорога поначалу проходила в глубине ущелья, образуя параллельную реке узкую, вьющуюся ленту, затем круто взбиралась вверх, бесконечно петляя в скалах, на вершинах которых воины сооружали рвы, маскируя их в естественном обрамлении кустарников и молодого дубняка.
Народу тут было видимо-невидимо. Одни носили камни, другие из лесу волокли огромные бревна.
Тэр-Аветис увидел Давид-Бека на краю ущелья. В числе других восьми человек он нес на плечах длинное толстое бревно. Из лесу слышался беспрерывный перестук топоров, крики и ругань.
Давид-Бек быстро переставлял ноги. Тэр-Аветис подбежал и, стремясь облегчить ношу Бека, подставил свое плечо.
— Когда приехал? — спросил Давид-Бек таким тоном, будто вчера с ним расстался.
— Только что, — ответил Тэр-Аветис. — Ну и работку ты себе нашел, — добавил он, покачав головой. — Не сердись за мои слова, но неужели дело не сладится, если ты не будешь таскать на плечах эти бревна?
— Не разглагольствуй, — буркнул Бек. — Я вот и тебя заставлю поработать! Будешь знать, каково необъезженному бычку впервой в упряжке.
Бревно наконец опустили на краю обрыва. Бек расправил затекшее плечо, стряхнул с себя пыль, стер ладонью пот со лба и сел. На руках у него были царапины, с большого пальца струйкой стекала кровь.
— Ну как? Принимаешь нашу работу? — спросил Давид-Бек.
— Не понимаю, для чего эти груды камней и бревен? — вздернул плечами Тэр-Аветис.
— Ах, не понимаешь? Тогда пойдем, покажу.
Бек поднялся, подошел к обрыву и заглянул вниз. В глубине глухо рокотала и пенилась река. У Тэр-Аветиса слегка закружилась голова. Бек толкнул ногою небольшой камень… Тот с грохотом покатился вниз, увлекая за собой десятки других камней… На вьющейся внизу дороге поднялась пыль. Ущелье загремело так, как будто разверзлись скалы.
— Видел? — с детской радостью спросил Бек. — Ну? Каково?
— Умно задумано! — одобрил Тэр-Аветис.
— Эх, друг! Бог одной рукой обездолил армян, другой — наградил. У нас такие горы! Они некогда поглотили даже хваленые римские легионы! Горной войной мы можем измотать силы любого врага. Видишь, эти бревна и груды камней сложены так, что достаточно чуть нарушить их ряд, как все они сорвутся со своих мест и полетят туда, вон на ту дорогу, которая извечно приводила к нам только врагов… Теперь нам остается заманить турецкие армии к этому ущелью, а уж тогда без труда расправимся с ними. Такие же укрепления сооружаются в Варанде, в ущелье реки Каркар, в Джраберде и в Дизаке.
— Очень здорово задумано! Это, конечно, ты?.. — спросил Тэр-Аветис.
— Неважно кто… — мрачно сказал Бек. — Ну ладно, рассказывай теперь, какие вести привез?
— Католикос отказал в нашей просьбе, не захотел приехать в Сюник, отправился ко двору шаха.
— Знаю.
— Хочет просить у шаха войско для защиты Еревана и Эчмиадзина.
— Рехнулся старик! — воскликнул Бек. — Лысый черт, сумей бы он изловчиться, на голову бы себе наложил, а не в штаны! Денно и нощно шах Тахмаз ждет прихода турок, чтобы удрать в какую-никакую преисподнюю. Старый Аствацатур совсем ума лишился! Ну, а еще что?
— Да ничего. С ереванцами говорил. Но католикос и их с ума свел. Стояли на своем: «Не оставим нашего города!» Вот и весь разговор.
— А силы у них есть? Сопротивляться будут?
— Говорят, лучше погибнем с оружием в руках, но не покоримся. Дурные они, верят, что Мирали хан и католикос приведут войско для защиты города. И никак не возьмут в толк, что крупные силы турок уже движутся на них. Очень уж уверены в своих силах.
— Уверенность — половина победы! — заметил Бек.
— Подождем, говорят, если увидим, что турок идет с большой силой, оставим город. У них десять тысяч вооруженных. Сражаться будут. А католикос возлагает особую надежду на стамбульского богача по имени Сегбос.
— Знаю его. Сегбос — любимец султана.
— Он вроде бы заручился обещанием султана не трогать Эчмиадзин.
— Так я и думал. Каждый спасает только свое гнездо, — покачал головою Давид-Бек. — Эчмиадзин дрожит за свои золотые кресты, а что до народа — его хоть потоп уноси. Отцов церкви это не заботит. Католикос еще у Тахмаза… Об этом мне сообщил человек, только вчера прибывший из Тавриза. Шах воздает старику почести, обещает помочь армянам. Но все это враки!