Левый берег реки почернел от трупов. Штурмующие в отчаянии кидались на новые и новые лестницы. Но тщетно. Поток пуль, камней и горящих предметов не давал им опомниться.
Уже темнело. Абдулла паша отдал приказ прекратить штурм.
Мовсес сидел у полуразрушенного дома. Жена Карчик Ованеса перевязывала ему рану на левом плече. Обезумевший мулла с налитыми кровью глазами обрушил на него страшный удар, но, к счастью, сабля только скользнула по плечу Мовсеса, не то лежать бы ему сейчас, подобно сотням других, в церковной ограде. Мовсесу помогла сабля Карчик Ованеса — второго удара мулла уже не сделал: Мовсес вспорол ему живот.
— Болит, брат? — спросила жена Ованеса.
— Болит, только не эта рана, сестра, — тихо ответил Мовсес. — Есть другая. Ее не залечишь.
Он прикрыл глаза, и перед ним встала Арусяк. Как бы он был счастлив, если бы сейчас она врачевала его раны…
Две девочки-подростка принесли воды в кувшинах. Мовсес с жадностью выпил. Все нутро горело от жажды, целый день он не покидал позиций, а дочь Ованеса едва успевала набивать порохом ружье и подавать ему на стену. И он палил. После каждого выстрела падал сраженный турок. Но Мовсесу казалось, что это еще не тот, не убийца Арусяк…
Мовсес поднялся, попробовал пошевелить раненой рукой, но сморщился от боли. Сделал несколько шагов и вдруг увидел у ног поверженного муллу. Мовсес долго всматривался в остекленевшие глаза. Впервые в жизни он изрубил саблей человека. Человека или врага? Не пришел бы с мечом, не подох бы. И что им нужно? Неужели не могут иной ценой добывать себе блага жизни?
Мовсес с ненавистью в глазах переступил через убитого.
Вокруг царила радость. Женщины раздавали мужчинам завернутые в лаваш куски вареной курятины и разные соленья. И как они осмелели, эти женщины. Без умолку болтают, с нежностью смотрят даже на незнакомых.
Вороной конь воинственно раздувал ноздри, словно бы исторгая пламя. Его нагрудная броня, стальное забрало и края чепрака дымились от пота. Потягивая удила, он с трудом шагал по виноградной лозе.
Кёпурлу Абдулла паша оглядывал раскинувшееся вокруг войско. У палаток готовили пищу. Верблюды, повернув головы к востоку, жевали траву. Тут же толпилось много женщин и девушек. При виде паши все они падали ниц. То были армянские пленницы.
Паша мрачнее тучи. Штурм первого дня окончился позорной неудачей. Под стенами Карби стоит десятитысячное войско — все, что осталось после битвы. Этот непокорный город надо держать в осаде.
Из Лори нет никаких вестей. Взяли его, или, может, и там понапрасну тупятся османские сабли и течет кровь правоверных, как текла она сегодня под скалами Еревана?
Если Лори, Карби и однодневный штурм Еревана стоили стольких жертв, что ждет их в Сюнике, Арцахе? Чем сломить силу Давид-Бека, чтобы затем изгнать русских из Баку и Дербента и углубиться в Персию?.. Теперь недруги паши, наверно, чернят его перед султаном. Все ведь думали, что он с такой огромной армией без труда пройдет через Ширак, Лори и после отдыха в Ереване отрежет Сюник и Арцах, подойдет к русскому лагерю. А он, уже давно выступив из Эрзерума, все еще топчется под стенами Еревана. Последние бои показали, что армяне долго будут сопротивляться и задержат его в своей проклятой стране. И откуда в этих гяурах такая стойкость! Они, выходит, и оружием владеют!..
Осажденные ереванцы, поняв, что Мирали хан держит взаперти в крепости мелика Агавела Агамаляна и других посланцев, и без того полные ненависти к хитрому персу, были взбешены до предела.
— Змея засела в нашем сердце и жалит! — говорили они.
— Виноваты сами! — выходил из себя Карчик. — Мы должны были захватить крепость и прикончить Мирали!
Ругали хана на чем свет стоит, но было уже поздно. Крепость, где засел Мирали, столь крепка, что при сложившейся обстановке ее не одолеть. Поневоле пришлось смириться. Нужно беречь силы для борьбы с турками.
Мастера-плотники соорудили камнеметательную машину. Несуразную эту громадину прикатили в Дзорагюх и установили на скале. Навезли пяти-шестипудовые камни.
Всю ночь на радость ереванцам шел проливной дождь. Раздан к утру настолько поднялся, что теперь уж ни один смельчак и никакой конь не решится войти в мутные воды взбушевавшейся реки.
Может, именно по этой причине турки в тот день не возобновили штурма, только били из пушек.
Ядра попадали в дома и рушили их. Были жертвы, но, соблюдая видимость спокойствия, люди безмолвствовали. Даже матери, оплакивая своих детей, только беззвучно проливали слезы и утирали глаза концами головного платка.