Тем временем у шатра главнокомандующего османским войском, под раскидистым абрикосовым деревом, уже отягощенным плодами, перед Абдулла пашой стоял на коленях, без шапки, в изорванной и насквозь мокрой одежде котайский паша.
— Самодовольный хвастун, развеял по ветру войска владыки наших судеб, а теперь каешься! — гремел сераскяр. — Гордая и глупая баба! Что же ты не взял город?
— Я бы взял, но урусы зашли в тыл к армянам, урусы! — закричал опутанный цепями паша.
— Урусы!.. Ха-ха-ха!.. — засмеялся сераскяр. — Где ты видел урусов? Свинья, трус, дерьмо! Из-за своей самонадеянности ты истребил лучшее войско султана. Изменник!
Абдулла паша вымещал долголетнюю досаду. Каково это? Наконец-то можно вволю понатешиться издевкой над человеком, перед которым трепетал как осиновый лист на ветру! Теперь-то уж никто не покарает его за глумление над выскочкой, погубившим двадцатипятитысячную армию и к тому же удравшим с поля боя без оружия и даже без шапки.
— Повесить его! — бросил Абдулла.
К высокой ветви абрикосового дерева привязали навощенную веревку, накинули петлю на шею коленопреклоненного паши. Повиснув на дереве, он бессильно дернулся раз-другой, захрипел и скоро поник недвижимый.
— Приостановить штурм до прибытия войск, расположенных на берегу Куры! — приказал Абдулла паша и зашагал к своему шатру.
Все низко поклонились ему.
А в это время в ограде церкви святого Саркиса ереванцы предавали земле прах Ованеса Хундибекяна, Логоса Кичибекяна, Давида Мирзеджаняна и еще многих.
Обряд погребения совершал монах Григор.
Люди вокруг безмолвствовали. Курился ладан в кадилах священников. Печально перезванивались церковные колокола.
Оплакивали молча, без слез.
Проданная кровь
Горный перевал Сисакана пламенел красным цветением маков. Казалось, прошедший накануне дождь окропил зеленый ковер, покрывающий горы, алой кровью.
День стоял теплый, воздух прозрачный и чистый. От снежных шапок с высот стекали бесчисленные ручейки. Дробясь о скалы, они затем сливались в белые ленты и, вытянувшись в небольших ущельях, катились к прячущейся в пропасти реке Шахапун.
Все вокруг полнилось звоном невидимых роев диких пчел.
На самом верху перевала, где еще высился воздвигнутый некогда царем Арташесом путеводный столб, стоял Давид-Бек. Там же были Мхитар спарапет, Тэр-Аветис, мелики Бархудар, Шафраз и Еган. Внизу, в ущелье, воины и жители окрестных сел уже заканчивали возведение укреплений. Бек смотрел в подзорную трубу в сторону вершин Масиса, сияющих разительной белизной на фоне синего горизонта.
— До чего же величественны! — воскликнул он, передавая трубу телохранителю. — Большой Масис — будто белое облако, неподвижное и без единого пятнышка.
— Он и пленный величествен! — добавил спарапет.
Давид-Бек еще раз посмотрел на запад. Невооруженному глазу Масис был едва виден.
— Какие вести оттуда? — спросил Бек у спарапета.
— Осажденный Ереван все еще держится и даже сопротивляется, — ответил Мхитар. — Села, что лепятся вокруг него на равнине, вконец разорены турками. Сегодня прибыл гонец из Арцаха. Князь Ованес-Аван сообщает, что паши Сари Мустафа и Реджеб внезапно сняли свои войска из-под Гандзака и ушли…
— Куда?
— В Ереван, на помощь Абдулле.
Давид-Бек помолчал минуту, тяжело вздохнул и сказал:
— Ереванцы оказались неблагоразумными и недальновидными. Не вняли нашему совету, и вот чем все это кончилось…
— Персияне вероломно обманули их, — добавил Тэр-Аветис, — а теперь к тому же ищут контактов с осадившими Ереван турками.
— А что католикос?
— Католикос Аствацатур возвратился из Тавриза в Эчмиадзин.
— Чтобы сдаться туркам? — воскликнул Бек.
— Султан отдал приказ не трогать Эчмиадзин и католикоса.
— Хорош пастырь! Спас свою голову, а что будет с несчастной паствой, это его не волнует! — с горечью сказал Бек.
От подножия холма, раздвигая на пути траву, подымался инок Мовсес. Его борода была растрепана, раненая рука еще не зажила. Шагал он тяжело, устало. Давид-Бек едва узнал Мовсеса.
— Кончилось? — тревожно спросил Бек, не ожидая приветствия инока. Не терпелось поскорее узнать о дальнейшей судьбе Еревана.
— Нет еще, тэр Давид-Бек, — переводя дух, ответил Мовсес. — Ереванцы сопротивляются. Сражаются с небывалым упорством. Сотни и тысячи турок полегли под стенами Еревана.
Бек присел на камень. Сделал рукою знак, чтобы сел и Мовсес, с грустью посмотрел на него: инок казался постаревшим лет на двадцать. Беку хотелось по-отечески притянуть его к себе и крепко обнять, но он сдержался и попросил поподробнее рассказать обо всем, что творится в Ереване.