Из Татева вернулся только спустя четыре дня: был доволен, спарапет не отказал ему.
Еще издали он увидел на пороге опечаленную старуху и встревожился:
— Что Айшэ? Где она?
— Нет ее, увели! — всплеснула руками старуха.
Горги схватил ее за плечи:
— Что? Что ты говоришь?!
— В тот вечер, как ты уехал, пришли трое и увели девушку. Я не отдавала ее, бросилась защитить, они только обругали меня, эти чертовы дети, оттолкнули и увели.
— Куда увели, кто такие? — задыхался Горги.
— Люди из вашего войска, — простонала старуха. — Сказали, что у них на то приказ. Они отправили девушку под надзором какого-то воина с больными, что приезжали сюда лечиться с берегов Аракса. Сказали, она, мол, персиянка, вот и отправляем на родину, не хотим брать греха на душу.
Горги Младший схватился за голову. Отчаяние его было так велико, что в первую минуту он не знал, что делать. Очнувшись, бросился к коню. Вскочил в седло и выехал на дорогу.
Но тут же сообразил: куда ехать-то? Ведь Айшэ увезли четыре дня назад. А отсюда до Аракса всего три дня пути. Выходит, Айшэ давно уже в Персии. Где найти ее? Как? Ах, бессердечные люди!
Горги сошел с коня и как потерянный метался в ущелье. Потом решительно двинулся к Татеву.
Кто-то окликнул его. Горги обернулся. Это была старуха. Она протянула руку. В ней лежал маленький сверточек.
— На, сынок. Это девушка велела отдать тебе. Прости, я сразу не припомнила.
Горги взял сверток. Это был платок. Он развернул его и увидел серьгу Айшэ. Одну-единственную серьгу — вторую она, видно, оставила себе. Его как прорвало, он бросился в траву и горько зарыдал.
Перед дворцом Давид-Бека остановились три всадника. Дорожная пыль покрывала их одежды и бороды. Лошади взмылены. Ясно, что люди приехали издалека. Один из них — местоблюститель Эчмиадзинского монастыря вардапет Овасап — человек со злыми, будто полными яда, глазами. Двое других — крепостные Эчмиадзинского прихода.
На лошадиный топот вышел слуга Давид-Бека Согомон. Прищурив близорукие глаза, он присмотрелся, заметив вардапета, со страхом нашарил на себе пуговицу, схватился за нее (надо же отогнать зло). Крепостные помогли шестипудовому вардапету сойти с коня.
— Что еще за пришельцы? — спросил Согомон.
Овасап выступил вперед.
— Я — вардапет… — начал он, но Согомон не дал ему кончить:
— Ну что ж, что вардапет? Здесь не монастырь, а я тебе не слуга убирать навоз за твоими лошадьми! Проезжай-ка давай дальше.
— На кого это ты там сердишься, Согомон? — крикнул Давид-Бек.
— Кто его знает? — с прежней злобой ответил Согомон. — Говорит, вардапет, черт его возьми…
— Пусть войдет, — сказал Бек.
Согомон нахмурился. Вардапет Овасап зло покосился на него и поднялся наверх.
Бек был не один. У него сидели Мхитар спарапет, Тэр-Аветис и инок Мовсес. Мовсес и Тэр-Аветис тотчас узнали в запыленном, запыхавшемся человеке эчмиадзинского вардапета. Мовсес весь передернулся. Вспомнил все, что говорила Арусяк об этом охальнике, и кровь ударила в голову. Только то, что он находится в доме Давид-Бека, удержало Мовсеса. А так хотелось наброситься на этого дэва и собственноручно удушить его!..
Мхитар посмотрел на гостя и, взяв со стола кружку с мацуном, опрокинул ее, залпом все выпил и заел свежим огурцом. Не порадовал его приход вардапета. Спарапет не жаловал чернорясников. И скрыть этого никогда не умел.
Вардапет Овасап широко перекрестил присутствующих. На минуту скользнул взглядом по лицу Мовсеса и, не зная, который из военачальников Давид-Бек, обратился ко всем сразу:
— Святейший католикос всех армян моими устами приветствует вас, армянских полководцев!
— Католикос уже дома, отец Овасап? — спросил Тэр-Аветис.
— Милостью господа он на своем престоле, — ответил вардапет, а сам все силился вспомнить чем-то очень знакомое лицо Тэр-Аветиса, даже повернулся к нему.
Тэр-Аветис понял его и усмехнулся.
— Наш гость, — сказал он, обращаясь к Беку, — вардапет Овасап — местоблюститель святейшего владыки Эчмиадзина. Похоже, у вардапета короткая память, не узнает меня. Что ж, садись.
Несколько смущенный Овасап сел на предложенный Тэр-Аветисом стул… От усталости он готов был где попало растянуться и захрапеть. Ему дали холодного мацуна. Он выпил его и тоже заел огурцом.
Давид-Бек, сжимая зубами трубку, испытующе оглядывал тучного гостя. Сейчас Беку не столь важно было знать, что нужно от него католикосу, куда важнее разведать, чем дышит Абдулла паша. Овасап проглотил последний кусок огурца, положил руки на колени, вздохнул и сказал: