Хана поразили укрепления Алидзора, своеобразная форма его башен, хорошо приспособленных для ружейной и пушечной стрельбы. Крепость казалась более или менее доступной лишь со стороны узкого горного перешейка, но и там стояли двойные стены необычайной толщины, каждая из которых имела по двенадцати башен с фронтальными и угловыми бойницами. Проникнуть в крепость можно было через единственные железные ворота.
Посланников поместили в одном из отдаленных зданий крепости, приставили к ним многочисленных слуг и предали забвению их существование.
Стемнело. На улицах редко показывались одинокие прохожие. Но в трактирах все еще было шумно и многолюдно. В одном из них, расположенном невдалеке от кафедрального собора, у отдаленной от входа стены сидели Цатур, Семеон и рябой, с красным, словно изгрызенным носом человек, облаченный в лохмотья, еле прикрывавшие его могучую грудь. Рослый, со злыми глазами, Семеон смотрел на его дынеобразную голову и еле сдерживал смех. Перед ними стоял пузатый кувшин, три плоские кружки, лук и хлеб. Говорили вполголоса, словно боялись кого-то.
— Видели, сегодня шахские ханы прибыли в Алидзор? — спросил рябой, быстро моргая живыми глазами.
— Не слепые, видели, — фыркнул Цатур, обдав его лицо запахом вина и лука. — Лакай свое вино, не твое дело, ханы приедут или шахи. Ты все равно всегда будешь икать от голода. Хи-хи-хи!..
— Мы приняли их как незваных гостей, без почестей, — вмешался в разговор Семеон, с хрустом разжевывая сухой лаваш и лук. — Целый день спарапет заставил персов ждать его в ущелье Аракса на солнце. Затем мы провели их по таким местам, что и хан и Шейх совсем перетрусили. А помните, с каким почетом приняли мы русского посла? Устроили праздник в его честь, семь дней радовались, ели и пили сколько душе угодно… И почему пустили на нашу землю этих предателей персов! — сказал он, стукнув волосатым кулаком по столу. — Не для того мы проливали кровь в Мараге и Варанде, чтобы явился персиянин и снова наложил нам на шею цепи. Я пойду к самому Давид-Беку и выскажу все, что у меня на душе. Пусть он отрежет послам уши и отправит обратно.
— Берегись!.. Как бы он не отрезал твои уши, — засмеялся Цатур.
— А твое какое дело, что ты суешь всюду свой нос? Ты неси свой крест, — почесав затылок, произнес рябой.
— Крест!.. — рассердился Семеон. — Какой крест мы должны нести? Почему нам чествовать персов? Русских чествовать — другое дело, христиане они. Я воевал с русскими против турок.
— Говорят, Бек и Мхитар рассорились из-за персов, — хрипло заметил рябой.
— Что ты несешь? — сказал серьезно Семеон.
— Да, да, клянусь крестом, — побожился рябой. — Они поссорились еще до Мараги. Помните, два персидских хана жили у Бека. Из-за них и из-за того, что Бек отправил в Тавриз посольство, спарапет поссорился с ним. Он требовал выслать ханов и не отправлять посольство.
— Ты заткнешься или нет? — зарычал Семеон.
— Ну что ты рычишь, заставь меня умолкнуть, ну убей, приставь к горлу саблю, — плаксиво произнес рябой, — я рассказываю то, что слышал. Клянусь прахом моего отца, что все так было, как я говорю. Да, поссорились, и Бек прогнал спарапета из своего дома. Тогда он вместе со своими войсками удалился в Варанду. А потом, помните, к спарапету приехала дочь мелика Бархудара — Гоар. Зачем она приезжала? И это знаю. Об этом ее просила супруга спарапета, умоляла, чтобы она поехала и примирила спарапета с Беком. Да простит меня бог, ведь Гоар возлюбленная спарапета. (От любопытства все трое прижались друг к другу носами.) И этой гурии удалось все же помирить спарапета с Беком. Не будь Гоар, на Марагском поле турки, упаси бог, разбили бы Давид-Бека. Да, вот ведь какие дела. Эх… человек не знает, кому верить, а кому — нет.
— Ну и ну… — протянул Цатур.
— Вот тебе «ну и ну»… — подняв чару к желтым зубам, ухмыльнулся рябой. — А теперь шах Тахмаз обхаживает Давид-Бека. Как бы не началась снова грызня между спарапетом и Беком.
— Нет, в шаха верить нельзя, — простонал Семеон. — Нужно крепче хвататься за полу русских. Вот что я вам скажу.
— Думаю, не податься ли мне туда, в страну русских? Может, там наемся вдоволь хлеба, — проговорил рябой. — Говорят, там как у Христа за пазухой.
— Ну, еще бы, — тряхнул головой Семеон, — наешься, как же!.. Был я там, три года колесил по землям этой страны. На русской земле, в городе Архангельске, прогнал меня мой хозяин-ходжа из-за штуки полотна. Чего греха таить, протянул я руку к тому полотну — и поплатился. Три года ходил с сумой, нет, и там беден народ и разорен. Боярами называют ихних хозяев-богачей, этим живется хорошо, они с мужиками обращаются хуже, чем с собаками. На собак меняют христиан, сердце разрывается, когда видишь голодных, босых мужиков. Ах, господи!..