— На войну?
— Тебе-то какое дело?
— Само собой, долг…
— Вернутся, уплатят!.. Не такие они люди, чтобы забыть.
— Да, это правда, храни их бог. Ну, а что, если уйдут и не вернутся, война ведь? — Он не докончил: Горги оттолкнул виноторговца, да так, что тот ударился о бочку.
— Бесстыжие твои глаза! — вскипел Горги. — Два серебряных тебе дороже двух воинов!
К счастью, Цатур и Семеон уже успели выйти и сейчас сунули в ручей свои хмельные головы, не то, услышь они слова кабатчика, вспороли бы ему пузо.
Виноторговец захныкал. Горги плюнул, достал из кармана два серебряных, те, что дала ему мать, и бросил их в лицо кабатчику:
— На, пухлый черт, сдохни!
Обозленный, он вышел и вместе с Цатуром и Семеоном ускакал к замку.
Весело улыбалось солнце. Бойко тянулись кверху дымки. Вышедшие из хлевов бычки почесывали о камни измазанные навозом спины. Козы, задрав хвостики, слизывали рассыпанную на плитах соль.
Горги заломил шапку и задористо оглядел девушек, идущих по воду. Голова у них не покрыта, через плечо перекинуты кувшины. Широкие рукава архалуков, отягощенные серебряными украшениями, отвернуты. Из-под них белеют узкие девичьи запястья. Горги очень хотелось обратить на себя внимание красоток, но гордячки будто и не замечали его.
В замке уже выстроились пять сотен воинов из полка «Опора страны». Горги погнал коня к дому спарапета.
Скоро явились военачальники. И отряд выступил из замка. Дорога, что вела в Кашатахк, пролегла через все село. На кровлях, на гумнах и на кучах слежавшегося зимнего навоза — всюду были люди. Шумели дети, посвистывали юноши. Старики, приставив козырьком ладони ко лбу, провожали взглядами войско.
Зарманд и Маро стояли на своем скалистом дворе и все пытались отыскать среди воинов Горги. Старик сосед крикнул:
— Что за торжество, Зарманд, куда отправились воины?
— Бог их знает, может, на учение, — сказала Зарманд.
— Какое уж там учение, — послышалось с соседней кровли. — Мхитар поехал за царским человеком.
— К добру ли это? — усомнился старик.
— А какое нам может быть зло от русских!
— Да продлится их жизнь.
— Эй!.. — вскричал вдруг кто-то. — Мать честная, смотрите, знамя спарапета держит наш Горги!
У Зарманд заколотилось сердце. На миг будто нашло затмение. Потерла кулаком глаза и вгляделась… Трехцветное знамя развевалось перед войском. Зарманд узнала сына. Уперев конец древка в седло, он гордо ехал вслед за спарапетом и Тэр-Аветисом. Есаи был рядом.
— Да сохранит тебе сына господь, — произнес сосед.
— И твоего пусть хранит, дядя Татос, — дрожащим голосом ответила Зарманд.
Прослезилась. Вспомнила мужа. И он был таким же гордым юношей, когда они поженились. Ей тогда исполнилось всего тринадцать лет. Но недолго длилось счастье… Мужа убили на войне. И сейчас ей уже тридцать шесть. Под каким камнем лежат его кости? И от старшего сына осталась только одна окровавленная одежда. Вынет из сундука, прижмет к сердцу, поплачет…
Зарманд осушила слезы. Хоть бы бог миловал последнего! Только бы не было войны…
Вскоре войско скрылось с глаз.
Проводив супруга, Сатеник тоже долго смотрела вслед уходившему отряду. Сегодня она напишет в своей летописи о великом событии — в Армению прибывает посланник русского царя. Пробуждается новая заря, на горизонте высвечиваются лучи надежды. И от этого сердце Сатеник, неизменно переполненное горем, немного успокоилось. В голове уже возникали слова, которыми она изложит свою радость. Сатеник направилась в свою рабочую комнатку, надеясь встретить там Агарона. Отец обидел сына, отказался взять с собой встречать посланника. «Мал ты еще для таких дел», — резко отмахнулся от него Мхитар. Матери хотелось утешить сына, чтобы обида не засела занозой в его сердце.
За низеньким столом сидела Цамам. Склонив голову к правому плечу и прикусив язык, девочка усердно писала… Заслышав шаги, она обернулась к двери. И тотчас встала, застыла в смиренной позе. Тикин Сатеник подошла, внимательно просмотрела написанное. Хотела спросить, не был ли Агарон, но удержалась, — не стоит открывать свои чувства…
— Букву «а» ты пишешь слишком крупно, — сказала она вполголоса. — Концы ее разметала, распустила…
Цамам еще больше склонила набок голову. Взглянув на нее, Сатеник чуть не рассмеялась, что, впрочем, позволяла себе редко. Девочка обиженно надулась. Нос и чуть вздернутая верхняя губа, даже золотые сережки в ушах — подарок тикин Сатеник — были испачканы чернилами. Цамам напоминала козленка, что стоит набычившись в углу хлева, недовольный матерью. «Обидчивая, однако, — подумала Сатеник. — Упрямое и самолюбивое растет поколение». Вон и ее дети такие. Сделаешь замечание, тут же обижаются. И слава богу! Раньше, когда были под персами, без обид все подчинялись — рабы, да и только.