В сердце шевельнулась приятная радость: эта крестьянская девочка, которую она взяла у родителей, чтобы обучить грамоте, никогда уже не будет жить в рабстве. И другие дети тоже…
Цамам по-прежнему не поднимала глаз. Короткополый голубой кафтан мило облегал ее тоненький стан. Украшения на груди и на рукавах переливались всеми цветами радуги.
— Что пригорюнилась, овечка ты наша? — ласково спросила Сатеник, прижимая к груди голову девочки. — И я немало мучилась, пока одолела грамоту. Выучишься и ты!
Сатеник привезла Цамам в Дзагедзор после свадьбы Гоар. Смышленая девочка очень понравилась ей. Сердце Сатеник жаждало нежности. И в Цамам она искала утешения. Свои дети, к сожалению, дарили ей все меньше и меньше радости. Старший набрал с полсотни юношей-сверстников и вместе с ними с головой уходит в военные игры. Характером он все больше и больше делался похожим на отца. И часто бывал, подобно Мхитару, холоден и даже жесток. Младший был еще ребенком. Сам Мхитар большую часть года отсутствовал. Приезжая домой, был сух, рассеян, невнимателен.
Цамам принесла с собой в дом весеннюю свежесть. У девочки был приятный голос. И Сатеник иногда сажала ее возле себя, просила что-нибудь спеть. Цамам пела знакомые с детства печальные крестьянские песни. В такие минуты тикин Сатеник вспоминала былое, все, что безвозвратно ушло в прошлое, и ее большие глаза наполнялись слезами. Она чувствовала родство души в этой деревенской девочке и всем сердцем хотела, чтобы Цамам навсегда осталась ребенком — такой обидчивой, вспыльчивой и такой же гордой, как ее родные горы, и нежной.
Читать Цамам научилась скоро, но с письмом дело не ладилось. И это очень огорчало девочку, вот как сейчас.
— Да не горюй, дочь моя, — повторила Сатеник. — Еще немного усилий, и все получится…
— Ничего не получится! — неожиданно раздался голос Агарона.
Тикин Сатеник выпустила девочку из объятий и обернулась. На пороге, увешанный оружием, стоял старший сын и насмешливо улыбался. Юноша слегка поднялся на носках, чтобы казаться повыше. На лоб из-под шапки выбилась непокорная прядь черных кудрей. В глазах блистала дерзость знающего себе цену княжича.
В груди Сатеник шевельнулась волна нежности. И впрямь сын заметно вытянулся. А давно ли вышел из пеленок? И вылитый отец. Тот же смелый взгляд, точеный нос, та же насмешливая улыбка в уголках губ.
— Напрасно ты думаешь так о моей Цамам, — мягко упрекнула Сатеник сына. — Она прилежная ученица и непременно выучится грамоте…
— А зачем ей грамота, дорогая мама? — чуть приподняв саблю, Агарон приблизился к матери. — Лучше пусть научится варить обед и латать одежду, чтобы муж не бил ее как собаку.
— Это пусть тебя изобьют как собаку, — вспылила вдруг Цамам. — Военачальник… Не умеешь как следует коня оседлать. Слуга все за тебя делает…
— Я? — удивился Агарон и вмиг превратился в сердитого юнца. — Ах ты грязнуля!.. Корить вздумала… Посмотрела бы на себя, вся в чернилах…
— У тебя злой язык, Агарон, — вступилась Сатеник, сердито глянув на сына. Ей вдруг вспомнился муж с его язвительностью. Из груди невольно вырвался стон. — Чтобы впредь ты никогда никого не оскорблял. Слышишь, не смей!
Агарон зарделся. Он не раскаялся. Нет, напротив, только оскорбился, что мать при постороннем человеке сделала ему замечание. А в душе укорил себя: связался с какой-то девчонкой! Подобает ли ему? Он ведь на целых три года старше ее и уже командует отрядом сверстников.
— Пусть прикусит язык, тогда никто ее и не тронет, — процедил он сквозь зубы.
— Мой язык всегда при мне, — прервав всхлипыванья, тут же вскинулась Цамам. — Это ты вечно смеешься надо мной и дразнишь. Говоришь такое, что мне стыдно за тебя… Ты плохой, плохой! Гига и Давид хорошие, а ты…
Сатеник принялась успокаивать девочку. И снова упрекнула сына, просила обоих жить друг с другом в мире и согласии. Девочка перестала плакать. Агарон вскоре забыл о ней и начал жаловаться на отца, который не взял его с собой.
— Будто я все еще в пеленках, — проговорил он сердито. — Мне так хотелось увидеть царских людей!..
— Не огорчайся, сын мой! Царский посланец приедет к нам в гости, ты и увидишь его.
На следующий день, за завтраком, Цамам, уже забыв о ссоре, шепнула Агарону на ухо: