С рассветом тронулись в путь. Следующую остановку Мхитар решил сделать в Пхндзакаре, в доме мелика Туринджа, и, чтобы соответственно приготовить встречу, выслал вперед сотника Товму.
Русским все было в диковинку. Удивляли армянские горы, — казалось, они держали на своих вершинах небосвод. Удивляли глубокие ущелья, теснины — одна другой неприступнее и грознее. Удивляли армянские села, где жилища в большинстве были расположены в скалах, порой на такой высоте, что орлиные гнезда лепились много ниже. Все было необычно для русского человека в этой стране. Но больше всего поражали сами люди. Черноликие, полные отваги, одетые просто, но добротно, густобородые воины-армяне на равных разговаривают со своими воеводами. И военачальники мало чем отличаются от них, так же непритязательна их одежда, просты в обращении с народом…
У входа в ущелья, у скальных пещер, нависших над речками, — всюду встречались вооруженные люди. Даже занятые пахотой и те не расставались с оружием.
Проезжая по одной из теснин, русские заметили, как местами будто сами скалы дымились. С труднодоступных пещер свисали длинные веревки. И все вокруг увидели, как по одной из них взбиралась вверх молодая женщина — с кувшином на спине и с запеленатым ребенком, которого она крепко прижимала к груди.
— В этих скалах живут? — не веря своим глазам, спросил русский офицер. — Что это, первобытные люди?
Армяне снисходительно улыбнулись. Мелик Еган сказал:
— А ну-ка посмотри теперь сюда, русский брат. Видишь ту церковь у дороги? Люди, читающие древние письмена, говорят, что ей тысяча лет. Взгляни на ее своды. Будто с неба спустилась, словно рука человеческая к ней и не прикасалась…
Церковь и впрямь была очень хороша. Резьба на двери напоминала тонкое кружево. Резьбой были украшены также своды колокольни…
— Чудо! — воскликнули восхищенные офицеры.
— И сотворили его люди, которые жили в этих скалах, — заметил мелик Еган. — А если бы ты повидал Татев! Я уж не говорю о Гарни и Эчмиадзине… Э-э, брат! А ты говоришь, первобытные люди… Бог дал армянам все таланты, — видно, оттого они и лишены покоя. Зависть сглодала наших недругов…
К вечеру прибыли в Пхндзакар. Все село высыпало встречать дорогих гостей. Снова подносили хлеб-соль, снова резали баранов и телков. И звучала зурна, надрывались волынки. Престарелый мелик Туриндж, от радости словно потерянный, без конца повторял:
— Благодарю тебя, отец небесный, пришел-таки час, ступила русская нога на Армянскую землю!..
Больше всего ликовала Цамам. Металась по дому. Зацеловала мать и бабушку. Потом выбежала, схватила Агарона за рукав и насильно втащила к своим. Он смутился. А тут еще женщины, от которых почему-то пахло тмином и свежевыпеченным хлебом, принялись целовать его.
Гоар тоже обняла Агарона и долго не отпускала от себя. Словно перед нею стоял юный Мхитар. Строгие и внушающие робость глаза Гоар на миг налились слезами, но она удержала их.
В Пхндзакаре все были рады приезду дорогих гостей. Все, кроме мелика Бархудара и его дочери. Но различными были причины их неудовольствия.
«С какой стати Мхитар решил остановиться здесь? — негодовала про себя Гоар. — Или хочет досадить мне своим молчанием, своим обжигающим, но отчужденным взглядом? Он ведь не забывал меня? Может, и приехал затем, чтобы повидать меня!.. Иначе ведь он мог бы отвезти русских в более достойное место».
Выйдя замуж, Гоар решила никогда больше не встречаться с Мхитаром, не замечать его, не удостаивать даже мимолетным взглядом. Но решение решением, а сердце разрывалось от тоски, и она чувствовала, что бессильна сдержать душевную бурю. Гоар боялась встречи с Мхитаром и в то же время страстно желала ее.
И вот Мхитар в ее доме, сердце снова терзают тысячи подозрений. То мнится, что Мхитар никогда и не любил и лишь, увлеченный красотой, преследовал, а добившись ее любви, забыл, покинул, больше того, выдал замуж за другого. Спустя мгновение Гоар убеждает себя, что никто на свете не может так любить, как Мхитар, и тогда она проникается жалостью к нему…
Все последнее время Гоар безмолвно несла свое горе. Никто не знал о ее страданиях. Она заставляла себя радоваться и внешне производила впечатление счастливой женщины.
Именно такой она пыталась казаться и сейчас, в присутствии высоких гостей.
Страдания мелика Бархудара имели иную основу. Оскорбленное самолюбие все еще не давало ему покоя…
Торжественный стол был накрыт в большой пещере. От выпитого вина глаза Бархудара уже начали туманиться. «Опять обесчестил меня рамиков последыш, — бесновался он. — Объехал мой дом, привез гостей сюда, за стол лжемелика, у которого и хлеб-то пахнет рамицким навозом. Опозорил, убил…»