Закончив так письмо, Бек перечитал его, запечатал и, свернув в трубочку, перевязал зеленой лентой. Затем, обратившись к юзбаши, сказал:
— Тахмаз шах будет повержен султаном Ахмедом, если бог лишит его разума. Вставай, Мир Огуз!
Пленник поднялся, покорно потупился перед Давид-Беком.
— Ты свободен и можешь вернуться в свою страну…
Мир Огуз бросился на колени и стал лобызать полу кафтана Давид-Бека. Бек отодвинулся.
— Вот только письмо это шаху Тахмазу. Да не мешкай в пути. Мои люди проводят тебя до Худаферинского моста, что на Араксе.
Мир Огуз попятился и, открыв спиною дверь, исчез с глаз…
Весна на берегу Куры
По лесной тропинке взбирались всадники.
Есаи ехал впереди. Он завернулся в бурку, надвинул на глаза башлык и как бы притаился.
Лил сильный дождь. Каменистая тропинка с трудом просматривалась в бурном потоке. Сотник молчал. Не говорили и сопровождающие его Цатур, Семеон и Вецки Маргар. Только нетерпеливый Цатур изредка отпускал крепкое словцо, поглядывая в недоброе, хмурое небо.
Путь они держали в родное село Есаи.
Он уехал из этих мест четырнадцать лет назад, но помнил здесь все, даже козьи тропы. Уехал, не питая надежды, что снова вернется сюда. Но вот судьба ведет его в родные места.
Жена Есаи умерла рано, в голодный год. В опустевшем доме остались они вдвоем с двенадцатилетним сыном Артаваздом. Ни земли, ни скотины. А подать — подушную и мелику за надел — надо было платить исправно. Не успел Есаи похоронить жену, как меликовы надсмотрщики налетели, словно коршуны. Есаи отдал мелику дом, но это не спасло, пришлось отдать сына. Ребенок и без того умер бы с голоду.
Сын плакал, когда надсмотрщики забирали его. Сам Есаи от горя рвал на себе волосы и в ту же ночь бежал из села…
Четырнадцать лет он как ветер носился из одной страны в другую, вечно голодный, бездомный. Спал на обочинах дорог, на свалках у постоялых дворов — словом, всяко испытывал судьбу. В одну из лихих годин пошел даже на воровство, но и этим не наполнил утробы — голод сжимал кольцо на его шее все крепче и крепче. С отчаяния уже было руки на себя наложил, да вдруг встретил Мхитара.
Теперь Есаи — сотник в войске спарапета. И в хурджине у него столько серебра, что он мог бы купить три пары быков. Теперь даже мелики говорят с ним уважительно.
Год назад сын приезжал повидаться с отцом в Дзагедзор. Есаи при встрече, не стыдясь людей, плакал, уронив голову на плечо сына. Артавазд был уже настоящим мужчиной.
— Отец, — сказал сын, — я пришел просить милости: выкупи меня у хозяина.
Есаи пошел к спарапету. Мхитару понравился молчаливый парень с большими натруженными руками. Он выкупил его, наделил семью пахотной землей и по просьбе отца назначил старшиной в то самое село, откуда они родом. Есаи, в свою очередь, отдал Артавазду все, какие у него были, деньги. С этим парень и уехал в село.
Мягкая улыбка скользнула под мокрыми усами Есаи. Радовало, что сын не посрамил его, за год сколотил хорошее хозяйство, женился, выстроил себе новый дом.
Дождь не переставал, а между тем надвинулась ночь, и продолжать путь было уже небезопасно. В лесу стоял такой густой туман, что, хоть обопрись на него, — не упадешь. Есаи вспомнил про свинарники, что на полпути к их селу. Повернул коня в сторону ущелья: тот послушно пошел на запах дыма. Скоро они разглядели едва различимую полоску огня. Лес наполнился лаем собак.
— Эй, люди, придержите собак! — подал голос Есаи.
Кто-то прикрикнул на взбесившихся собак и открыл дверь ограды свинарника. Всадники въехали. Свиньи, сбившись в кучу, толпились вокруг маленького сарайчика. Бородатый мужчина запалил факел.
— Кто вы? — спросил он не без тревоги.