Натан отшатнулся, открывая и закрывая рот, но слов подобрать не мог. Он думал, что утратил свою магию, но это было хуже, чем просто остаться бессильным! Дар обратился против него. Если его способности вернулись, то почему он не смог их контролировать?
Волшебник в смятении смотрел на жуткий, искореженный труп, в уверенности, что сейчас набежит толпа, обвинив его в ужасном преступлении. Натан сомневался, что даже в свои самые худшие дни, Госпожа Смерть — Никки — совершала подобные ужасные вещи.
Волшебник, подняв глаза, встретил остекленевший взгляд Бэннона. Казалось, молодой человек пребывал в ужасе от событий этой ночи, и этот новый случай не сильно на него повлиял.
Желчь подкатила к горлу волшебника, он отвернулся, его плечи поникли. Натан не хотел, чтобы Никки тоже это видела, хотя, возможно, колдунья могла помочь ему понять, что же произошло. Как мог его дар так жестоко обратиться против него? Сейчас, даже чувствуя вновь вернувшуюся магию, он больше не смел ее использовать. Возможно, это приведет к еще худшим бедствиям.
Еще одна поразительная мысль пришла в голову: а реши он бросить шар огня волшебника на один из кораблей Норукай во время битвы? Если яростные, раскаленные до бела сполохи нанесли обратный удар, это уничтожило бы половину городка Ренда-Бэй.
Натан застонал и отошел от людей, которые подкладывали под головы свернутую ткань, занимались перевязкой раненых и бандажом сломанных костей. Ему было стыдно и страшно.
Он был опасен.
Натан схватил ведро и присоединился к группе людей, борющихся с огнем, чтобы помочь потушить последние возгорания, которые до сих пор распространялись по городу. Этим самым, по крайней мере, он не нанесет большой урон.
Глава 25
Пожары в Ренда-Бэй полыхали до утра, остатки дыма продолжали завиваться в сером небе, перекрашивая рассвет. Дома и лодочные навесы все еще тлели, некоторые обгорели до почерневших каркасов. Группа рыбаков спасала шесть лодок из разрушенных доков, а люди по всему городу с потухшими взорами оценивали ущерб, разговаривая подавленными голосами.
Никки размышляла о непринужденной жизни предыдущего дня: о спокойных соседских беседах, о незамысловатой городской деятельности и маленькой, но оживленной рыночной площади, — о том, что обычная жизнь теперь разрушена мечами, огнем и кровью из-за прошедшего набега.
Бэннон, казалось, пребывал в ступоре, сидел, приходя в себя на треснутой деревянной скамье рядом с опрокинутым корытом для потрохов. Серебряная рыбья чешуя в утреннем свете усыпала деревянную емкость, словно мелкие монетки. Он обхватил плетеную кожей рукоять Крепкого обеими руками, как бы набираясь из него силы. Рубашка юноши была разорвана и заляпана сажей и кровью.
Подойдя к нему, Никки заметила по крайней мере пять глубоких порезов на его руках, по всей спине и плече. Молодой капустный фермер погрузился в свои мысли, переваривая последствия битвы. Выглядел он состарившимся.
Никки, несмотря на усталость из-за слишком большого расхода магии во время битвы и лечения тяжелораненых, все же нашла немного силы, чтобы исцелить порезы и раны Бэннона. Тот даже их не замечал.
Натан подошел к ним с замученным взглядом, его длинные белые волосы и заимствованная рубашка покрывала слипшаяся кровь. На ладонях кровь высохла и спеклась.
Когда Бэннон поднял взгляд на своего наставника, на лице юноши появились признаки жизни. Натан сказал мягким голосом:
— Ты сражался прошлой ночью как непревзойденный воин, как если кто-то наложил на тебя чары буйной ярости, но я знаю, что это не заклинание.
Лицо молодого человека было бледным и подавленным.
— Работорговцы атаковали деревню. Мне пришлось сражаться. Что еще я мог сделать?
— Ты сделал все как надо, — признала Никки. — Сражался яростней, чем даже в битве с шелки.
— Это были работорговцы, — произнес юноша, будто этого объяснения вполне хватало. С явным усилием, Бэннон пытался совладать с собой, и даже справился с притворной, злобной улыбкой. — Именно это я и должен был делать. Я ненавижу даже мысль о том, что людям пришлось пострадать… и многих поработили. Они… у них была славная жизнь, здесь, в Ренда-Бэй, и я не хотел, чтобы она разрушилась.
Никки взглянула на Натана. Тот скептически нахмурился. Никто из них не доверял объяснению Бэннона.
— Это приемлемый ответ, — сказала Никки, — но он не полный. Скажи мне правду.
На лице юноши отразилась тревога.
— Я… я не могу. Это тайна.
Колдунья знала, что пришло время быть жесткой, надавить на него так, чтобы он ответил. Раны Бэннона были намного глубже, чем на самом деле, и могли стать либо грубыми шрамами, либо опасными, незаживающими рубцами. Ее мнение о юноше изменилось на прошлой неделе, и Никки подозревала, что он не просто наивный и беззаботный деревенский мальчишка. Ей нужно было выяснить о нем больше.
Схватив Бэннона за рубашку, она подняла парня на ноги и приставила лицом к себе, чтобы привлечь его внимание к своим обжигающим голубым глазам.
— Мне не нужны твои секреты, чтобы пощекотать свое любопытство, Бэннон Фармер. Я спрашиваю, потому что мне нужно знать ответ. Ты наш спутник, и поэтому твои действия могут повлиять на мою собственную миссию. Может, ты ненадежный? Может, ты представляешь опасность для меня и тому, что я должна сделать для лорда Рала? — Она смягчила голос. — Или ты просто храбрый, но безрассудный боец?
Шатаясь, Бэннон посмотрел на колдунью, а затем на Натана умоляющим взглядом. Он оторвал взгляд от сожженных обломков ближайшего судна Норукай, наполовину затонувших в спокойной бухте. Никки внезапно вспомнила, как странно вел себя молодой человек, когда они расположились лагерем возле древнего остова потерпевшего бедствие корабля-змея.
— Ты уже видел эти корабли раньше, — прошептала она. — Ты знаешь о Норукай.
Наконец, он произнес:
— Это из-за Иэна… моего друга Иэна. Работорговцы… — Он глубоко вздохнул. Его карие глаза были налиты кровью от огня и дыма, а также от судорожных рыданий. Глаза эти содержали гораздо больше тайн, ясную и отчетливую память о детстве, которую надо было вскрыть, чтобы выявить истину.
Вытягивая из себя слова, словно человек, отдающий свои сокровища ростовщику, Бэннон начал свой рассказ.
— Мы с Иэном были друзьями детства на острове Кайрия. Бегали к берегу друг с другом наперегонки по ветреным лугам, и однажды обошли весь остров — нам потребовался целый день. Это был весь наш мир. Мальчишками, мы пололи сорняки на полях и помогали собирать кочаны капусты, но в основном оставались предоставлены самим себе. У нас с Иэном была особая бухта на дальней стороне острова, где мы могли обследовать лужи от прилива. Большую часть времени мы просто играли — лучшие друзья, одногодки. Тринадцатилетние на тот год… в тот последний год.
Его голос стал хриплым и напряженным.
— Однажды утром мы с Иэном встали рано, потому что знали, что прошел отлив. Мы отправились в нашу особую бухту, спускаясь вниз по песчаным утесам, ища твердую опору, насколько были способны мальчишки. С собой взяли пустые мешки, привязанные к поясам, так как знали, что принесем домой хороший улов моллюсков и крабов к ужину. В основном мы наслаждались компанией друг друга, не сильно стремясь возвращаться домой… где не было спокойно. — Он сказал это мрачным голосом.
— Ты всегда описывал свой остров как идиллически превосходный, но скучный, — напомнила ему Никки.
Юноша обратил к ней свои печальные, пустые глаза.
— Ничто не бывает безупречно, колдунья. Разве не ты говорила мне об этом? — Бэннон покачал головой и уставился на дотлевающий корабль Норукай.
— В тот день наше с Иэном внимание занимали лужи после отлива. Мы выискивали крабов-отшельников, удирающих среди морских анемонов, и маленьких рыбок, которые оказались в ловушке до следующего прилива. Вот так и не заметили лодку работорговцев, обходящую мыс. Шесть норукайцев заметили нас, погребли к берегу и спешно высадились. Прежде чем мы с Иэном это заметили, нас уже окружили. То были крепкие, мускулистые мужчины с бритыми головами и с этими ужасными шрамами зашитых ртов. При них были сети, веревки и дубинки. Они — охотники… а мы просто добыча. — Бэннон моргнул. — Это мне напомнило группы охотников из моей деревни, которые шли по травянистым пастбищам и по мысам с сетями и стучали по горшкам, чтобы загнать и окружить коз для зимнего убоя. Норукай вели себя также. Они пришли за мной и Иэном. Мы закричали и побежали, Иэн опережал меня. Я подбежал к подножию утесов и стал взбираться, прежде чем первые двое работорговцев смогли меня догнать. Я был вне их досягаемости, но моя нога соскользнула, и я упал. Мужчины схватили меня, раскачали и бросили на каменистый пляж, выбив воздух из моих легких, так, что я не мог издать ни звука. Иэн что-то кричал на половине пути от пляжа. Он почти убежал. — Бэннон шмыгнул носом. — Он мог бы уйти. Я отбивался, но их было двое, а норукайцы очень сильны. Они пытались связать мне руки. Другой работорговец схватил меня за ноги. Я не мог вырваться, даже не мог кричать, а когда я перевел дыхание, мой голос охрип. Я брыкался и пинался. Когда они обматывали веревку по моим запястьям, я услышал громкий крик: Иэн вернулся, крича на работорговцев. Те бросили на него сеть, но промахнулись, Иэн увернулся и подбежал ко мне. В борьбе он схватил одну из норукайских дубинок и ринулся через каменистый пляж, прыгая через лужи. Мой друг вернулся, чтобы спасти меня. Иэн замахнулся дубинкой. Я услышал треск черепа одного из тех, кто пытался меня связать. Кровь хлынула у него из глаз и носа. Ворча, другой мужчина вцепился в Иэна, но мой друг врезал тому по зубам, превратив его губы в месиво. Иэн кричал, чтобы я бежал, и я сорвал с себя путы, вскочил на ноги и понесся к утесу из песчаника. Я бежал, как никогда раньше. Скинув веревки с запястий, я стал взбираться, спасая свою драгоценную жизнь. Иэн что-то кричал, но я не оборачивался. Я не мог! Я нашел первую твердую опору и поднялся выше. Мои пальцы кровоточили, ногти сорвались. — Бэннон тяжело дышал, рассказывая эту историю. На лбу юноши заблестел пот. — Я взбирался выше и выше, а затем обернулся и увидел работорговцев, окруживших моего друга. Двое из них снова бросили сеть. Мужчины, у которых он сумел отнять дубинки, теперь били его кулаками. Они столпились вокруг него и не давали вырваться. Иэн кричал.