Возня в прихожей её напрягала. Еле дотянувшись дрожащей рукой до тапка, она водрузила его на ногу, включила свет. Лампочка мигнула разок и зажглась тускло, будто нехотя. Старуха поплелась в прихожую.
Но там никого не оказалось.
— Да и чертовщина какая-то! — плюнула мысленно Мария Степановна. — Ну нет, за дверью что-то шуршит! Ах, вот оно что… Снова крысы в подъезде орудуют? Вечно домоуправление не может разобраться! Лодыри одни, сидят, деньги гребут…
Она стала вспоминать, где ключ от квартиры.
— Вот уж старость, так старость. Скоро не вспомню, где моя голова: на плечах или на кухне вместо чайника стоит…
Пошарила в ящике комода под ворохом ниток, пуговиц и старых авосек. Нет. Потом увидела, что ключи лежали на обшарпанной тумбочке в прихожей, рядом с потертой дерматиновой сумкой цвета выцветшей грязи. С ней она иногда выходила в поликлинику. Раз в полгода, да и то через силу.
Она схватила ключи. Холодный металл больно впился в распухшие суставы.
— Ну, погодите, твари… — проворчала Мария Степановна, подходя к двери. — Сейчас я вам устрою баню!
Она прильнула глазом к «глазку». Темнота. Мутное стекло покрылось изнутри жирной пылью. Ничего не видно. Только слышно царапанье. Тонкое, настойчивое, как иголкой по жести.
— Крысы… — повторила она, но уже без прежней уверенности. Что-то холодное поползло по затылку. Крысы так не царапают. Они шуршат или пищат, или грызут. А это… будто просит кто-то.
— Кто там? — хрипло крикнула она, прижав ладонь к холодной крашенной двери.
Царапанье стихло. На секунду воцарилась тишина, такая густая, что Мария Степановна услышала, как стучит кровь в висках. Потом донёсся тихий-тихий стон. Не крысиный. Человеческий. Или почти.
Сердце ёкнуло, сжалось и вот-вот остановится.
— Алёша? — сорвалось с губ неожиданно, само собой. Сын. Но Алёша не приходил лет пять. Живет за тридевять земель, в теплом краю, забыл её совсем…Не звонит. А может вспоминает иногда?
Стон повторился. Ближе. Жалобнее. Прямо у щели под дверью.
Мария Степановна, забыв про боль в пояснице, согнула колени, цепляясь одной рукой за ручку двери, чтобы не рухнуть. Подковырнула дрожащими пальцами край ветхого половичка, застилавшего щель давно поломанной двери… Заглянула в темный просвет.
Два круглых, огромных, мокрых глаза смотрели на нее снизу вверх. В полумраке подъездной лампочки они светились, как жалкие фонарики.
— Боже ж мой… — выдохнула старуха.
На холодном бетоне трясся от холода котенок. Маленький, грязно-белый, с рыжим пятном на боку. Он весь дрожал, прижимаясь к порогу, и тихо, безнадежно пищал. Рядом валялся обрывок грязного полиэтилена. Видимо, в нем принесли и выкинули.
— Кто ж тебя, сироту… — прошептала Мария Степановна. Сердце, только что колотившееся от страха, вдруг сжалось иной болью. До ужаса знакомой, материнской.
Она посмотрела на свои скрюченные руки. Потом на ключ в замке. Потом на котенка, который, увидев человеческое лицо, запищал ещё громче и отчаянней.
— Эх, дурында… — пробормотала она. — Совсем крыша поехала. Себя прокормить не можешь, а тут…
Но пальцы уже поворачивали ключ. Скрипнул ржавый замок. Дверь, простонав, открылась на узкую щель.
Холодный воздух подъезда ударил в лицо. Котенок, почуяв тепло, рванулся внутрь, шмыгнув между ее тапками. Маленький, жалкий комочек дрожи и надежды.
Мария Степановна стояла в проеме, глядя в темный провал лестничной клетки. Ни души. Только ветер гуляет по этажам. Кто принес? Кто выкинул? Или сам приполз, чуя тепло и запах одинокой человеческой жизни?
— Ох, холера… — повторила она, но уже без злости. И медленно, тяжело, закрыла дверь.
За спиной раздался жалобный писк. Она обернулась. Котенок сидел посреди ее прихожей, на пыльном линолеуме, и смотрел на нее своими огромными, неземными глазами.
Старость усмехнулась. Она была здесь. В кучках старого хлама по углам. В боли в костях.
А теперь она пищала у ее ног. Маленькая, мокрая и беспомощная.
— Ну что ж… — вздохнула Мария Степановна, наклоняясь с немыслимым усилием. — Заходи, незваный гость… Только смотри, в паутине не замотайся. Она у меня… теперь, как картина, по всем углам висит.
Она протянула дрожащую руку. Котенок, не раздумывая, ткнулся мокрым носиком в ее ладонь.
Холодный, испуганный, но крепенький.
— Ах ты, паразит несчастный… — прошипела Мария Степановна, но пальцы её, скрюченные артритом, неловко погладили мокрую шерстку за ухом. — Кто ж тебя, ироды, в такую темень да под дверь?