Он запищал в ответ, жалобно, как сломанная дудочка. Живот крохи ввалился, а рёбра торчали гребнем под тонкой кожей.
— Голодный… — констатировала старуха. — Ну, конечно. У меня тут шаром покати, а тебе подавай молочка. Поди ещё тёпленького…
Она выпрямилась, кряхтя. Спина гудела, колени подкашивались. Котёнок шмыгнул за ней в кухню, путаясь в её стоптанных тапках. Мария Степановна замерла посреди комнаты. Холодильник. Он был почти пуст. Полпачки масла, три картофелины, ломтик заветренной колбасы в полиэтилене… Молока? Нет. Давно. Врачи запретили, камни в почках.
— Вот тебе раз… — пробормотала она, глядя на котёнка, который уже терся о её ногу, оставляя грязные разводы на изъеденных молью рейтузах. — Нечем тебя угостить, сиротка. Совсем нечем…
Она открыла шкафчик над раковиной. Баночки с пупырышками, огурцы прошлогодние. Пакет гречки. Соль… И, о! Маленькая коробочка, забытая в углу. Сухое молоко. Ещё от Петра осталось, для выпечки. Год-то какой на ней?
— Авось не испортилось, — решила Мария Степановна и потянулась за чашкой. Рука дрожала. Порошок рассыпался по столу белой пылью. — Эх, руки-крюки… И тебя кормить, и пол за собой мести…
Она развела теплой водой густую, мутную жижу. Поставила на пол. Котёнок рванулся к чашке, чуть не опрокинул, сунул мордочку и стал жадно лакать, фыркая и чихая от непривычного порошкового вкуса.
Мария Степановна оперлась о стол и смотрела. Странное чувство. Пустота в животе. Она сама-то не ужинала. Но в груди шевельнулось что-то тяжелое, теплое, почти незнакомое. Забота, наверное. Давно не о ком было заботиться. Даже о себе через пень-колоду.
— Ладно, сиди… — сказала она котёнку. — Пока лакаешь, я тебя… облагорожу. Чумазый паровоз.
Она налила в тазик теплой воды. Принесла старую, жесткую мочалку. Котёнок, наевшись, дрожал, но не сопротивлялся, когда она, кряхтя, усадила его в воду. Мыла осторожно, боясь сломать тонкие косточки. Грязь сходила, обнажая бело-рыжую шкурку.
— Красавчик… — неожиданно для себя вырвалось у Марии Степановны. Она вытерла его ветхим, но чистым кухонным полотенцем. Котёнок, взъерошенный, пахнущий теперь не подъездной сыростью, а хозяйственным мылом, сидел на полу и смотрел на неё своими огромными желтыми глазами.
— Ну, вот… — вздохнула старуха. — Чистенький. А теперь спать. И мне, и тебе.
Она взяла его на руки, легонький, как пушинка. Пошла в комнату. Куда? В кресло? Упадёт во сне. В коробку? Нет коробки. Взгляд упал на старый платок из шерсти. Когда-то Петру на шею вязала, ангина в последние годы совсем одолела. Сняла с гвоздика в прихожей, разложила на полу возле батареи.
— Вот твоя постель, генерал, — сказала она, укладывая котёнка. — Тепло тут. Только не шуми.
Заковыляла в спальню, выключила свет и легла на широкую кровать. Та заскрипела и заохала. В темноте комнаты сразу поплыли знакомые очертания: старая картина, тяжёлые атласные шторы в нелепые розы… Вдруг Мария Степановна услышала, как новый жилец зашевелился, встал, потянулся. Потом тихо, неуверенно потопал в спальню и уставился своими глазищами на её кровать.
— Куда? — прошептала Мария Степановна.
Котёнок прыгнул ей на колени. Уткнулся, заурчал. Сначала тихо, с перебоями, будто моторчик заводится. Не прогонят ли? Потом сильнее. Гулкое, вибрирующее, невероятно громкое в тишине комнаты урчание поразило старуху.
Мария Степановна замерла. Рука сама легла на теплую, дрожащую от тарахтения спинку. Глаза закрылись. Боль в спине вроде начала утихать…
На коленях нашло приют живое тепло. Маленькое. Незваное. Её.
— Ну, урчи… — прошептала она в темноту. — Урчи, косопузый. Завтра… завтра схожу в магазин. Найду силы. Куплю… настоящего молока. И тебе, а себе булочку.
Старость была здесь, но уже не пугала до тошноты. Теперь она урчала у неё на коленях. И почему-то засыпать стало уже не так страшно.
Мария Степановна просыпалась засветло. В молодости не выспишься, всегда дела, а в старости, уж и время есть, только вот не спится никак, да и всё.
Белый малыш с рыжей подпалиной повернулся, сел рядом на одеяло, а после спрыгнул на холодный линолеум и… поднял взгляд.
Не просто посмотрел. Упёрся в Марию Степановну своими огромными, всё ещё испуганными, но невероятно осознанными жёлтыми глазами. Будто видел не старуху в рваном халате, а что-то важное, давно потерянное. Воздух в затхлой спальне сгустился. Тиканье ходиков из комнаты вдруг стихло в её ушах.
— Ми… — прозвучало тихо. Не мяукнул. Сказал. Чётко, с лёгким вопросительным подъёмом в конце. Ми.
Мария Степановна резко тряхнула головой, будто стряхивая паутину наваждения.