— Галлюцинации… — прошептала она хрипло. — Совсем крыша… От голодухи, что ли? Сейчас пойдём завтракать.
Но котёнок не отводил взгляда. Его маленькая грудь вздымалась. Он открыл розовый ротик с крошечными иголочками-зубами и снова:
— Ми-ми… — уже настойчивее. И снова этот странный, почти человеческий звук, а не мяуканье.
Сердце ёкнуло где-то глубоко, под самой душой. Не страх. Что-то другое… щемящее и тёплое.
— Ми-ми? — невольно повторила старуха, и слово повисло в воздухе, странное, незнакомое, но вдруг ставшее единственно верным. — Это… твоё имя? Ты говоришь — Ми-ми?
Котёнок замолчал. Просто смотрел. Ждал. Потом слегка качнул крохотной головой и его мокрый носик дрожал.
— Ну что ж… — Мария Степановна медленно согнула спину и опустилась к нему, костлявые колени хрустнули. Она протянула дрожащую руку. — Ми-ми, так Ми-ми. Тебя так и назовём. Негоже тебе без имени-то. Безродный ты мой… Ми-ми.
Её шершавый палец коснулся макушки. Котёнок Ми-ми не отпрянул. Он ткнулся в её ладонь всем своим лбом, крохотным и тёплым, и издал звук, на этот раз похожий на довольное мурлыканье.
Кухня встречала своих жителей старым линолеумом с дыркой возле газовой плиты и пузатым холодильником, из чрева которого Мария Степановна достала остатки картофеля и кусок колбасы недельной давности.
— Ну, ничего… Сейчас позавтракаем, — буркнула она, ловко капнув подсолнечного масла на чугунную сковородку. Руки, эх, болят-то как, вдруг вспомнили молодость: пальцы быстро очистили картошку, нож ровно нарезал её на тонкие ломтики. «А ведь когда-то и пироги лепила…» — мелькнуло в голове, но мысль растворилась в шипении масла.
Картошечка зарумянилась, зашкварчала, и старуха подкинула туда колбасу. Жир сразу запенился, запах разлился густым, горячим облаком.
— Чувствуешь, Ми-ми? — кряхтя наклонилась она к котёнку.
Тот будто действительно понял. Закачал головой, тычась мордочкой в её поношенные тапки, потом встал на задние лапки, передними упёрся в её варикозную голень. Спинка выгнулась колесом, а тонкий хвостик распушился вверх, точь-в-точь как смешная пальмочка из детского мультика.
— Хы-ы… — неожиданно рассмеялась Мария Степановна. Звук вышел хрипловатый, непривычный, будто давно не использовался. — Тебе, что ли, тоже? Голодный партизан…
Она отломила кусочек колбасы, остудила на краю тарелки и бросила на пол. Ми-ми рванула за угощением, но не съела сразу. Схватила в зубы, гордо подняла голову и потащила добычу в угол, будто боялась, что отнимут.
— Эх, дура… — покачала головой старуха. — Кто ж у тебя тут отберёт?
Мария Степановна, впервые за долгие годы, ела завтрак не в одиночестве. Рядом топотали маленькие лапки, шуршала шёрстка о ножку стула, и воздух был наполнен не только запахом еды, а деловитым урчанием и чавканьем другого существа.
Ходики подбирались к полудню, когда дверной звонок вырвал Марию Степановну из дремоты.
— Тыг-тыг-тыг! — застучали когти по полу. Ми-ми, деловито подняв хвост трубой, уже неслась к двери, навострив уши, как локаторы.
— Тьфу ты… Новая хозяйка в хате завелась, — буркнула старуха, отлепляя спину от кресла. — Эх, молодёжь… Всё у них по расписанию: спать, значит спать; есть, значит есть. Дверь открывать, так поперёк меня несётся…
Она поплелась в прихожую, шаркая тапками.
— Кто там?! — крикнула сквозь дверь, заранее злая на весь мир.
— Да это я, Виктория! Сегодня же вторник! Вы что, забыли, Мария Степановна?
Старуха замерла. Вторник. Чёрт. Опять этот «социальный патронаж».
— Ах, да… Викуся… — с фальшивой добротой отозвалась она. — Забыла, старая же я. Сколько уж помнить можно? Девяносто два года исполнилось, всего не упомнишь!
Дверь скрипнула, впуская в душную прихожую Викторию Андреевну, женщину лет пятидесяти, в синем кашемировом пальто и с неизменной папкой под мышкой. Облупленное зеркало с царапинами удивлённо отразило её округлое лицо.
— Вам теперь не скучно, Мария Степановна? — весело спросила Виктория, снимая ботинки. — Это кто у нас тут такой хорошенький? Кто у нас такой маленький?
Её рука потянулась погладить Ми-ми, но котёнок резко зашипел, а шерсть поднялась дыбом. Малышка юркнула за ноги хозяйки, будто та была непоколебимой крепостью.
— Ах, вот ты какая строптивая! — Виктория рассмеялась, но руку убрала.
Мария Степановна впервые за долгие годы почувствовала странное удовлетворение.
— Не любит чужих, — сказала она, и в голосе прорвалось что-то вроде гордости. — У нас характер…
Виктория Андреевна прошла в комнату, села на стул и аккуратно разгладила папку на коленях, стараясь не смотреть на жёлтые глаза кошки, которые сверлили её, как два маленьких прожектора.