— Мария Степановна, дети ваши беспокоятся… — начала она, слишком сладко, как будто разговаривала с непослушным ребёнком. — Может, в пансионат переедете? Там и чисто, и уход хороший, и общение будет… Сестра медицинская, таблетки вовремя…
Старуха замерла. В комнате стало тихо. Даже ходики перестали тикать. Только Ми-ми на её коленях напряглась, как пружина.
— Ах, вот как… — медленно проговорила Мария Степановна, глядя на котёнка, а не на Викторию. — Теперь они за меня решают, как жить?
Её взгляд скользнул к фотографии Петра на комоде. «Вот, послушай, Петенька…» — мысленно обратилась она к мужу. — «Как обо мне детки заботятся…»
Она опустилась в кресло, огорчённо упёршись локтями в растрескавшиеся подлокотники. А Ми-ми тут же выгнула спину колесом, прижалась всем телом и не мигая смотрела на Викторию Андреевну, будто готовая в любой момент броситься в бой.
Поначалу Мария Степановна опешила от таких новостей. Пансионат? Это значит — никакой паутины в углах. Никакого старого кресла. Никаких её ходиков. И… никакой Ми-ми.
— Нет уж, дудки вам! — вдруг резко выпрямилась она, и голос её, обычно хриплый, звенел, как треснувший колокольчик. — Я тут решаю! Я ещё на своих двоих хожу! И нечего вам тут ко мне захаживать, сама справлюсь!
Она подняла набухшие веки, швырнув взгляд на Викторию, и та непроизвольно отпрянула.
— Вот возьму сегодня и в магазин за молоком пойду! — объявила старуха с вызовом. — Я же теперь не одна!
Ми-ми тут же упёрлась ей в грудь, спрятав маленькую головку, словно от какой-то угрозы. Но Мария Степановна уже не сдавалась.
Виктория Андреевна растерянно заморгала.
— Мария Степановна, я же… для вашего блага…
— Благо моё — вот оно! — старуха обняла котёнка, и её пальцы вцепились в шёрстку так крепко, будто держались за последний якорь.
Виктория Андреевна замерла на пороге четырёхметровой кухни, глядя на пятно возле батареи. Ми-ми, довольная, вылизывала лапку, явно после жареной колбасы, которую старуха щедро с ней разделила.
— Ладно… — наконец вздохнула соцработница, сдаваясь под напором упрямого старухиного взгляда. — Отступлю… пока.
Она повесила сумку на гвоздь в прихожей и деловито закатала рукава, будто готовясь к генеральному сражению.
— Давайте я вам на кухне приберу… — предложила она уже мягче. — И за лотком с наполнителем схожу. Это же котёнок, ему туалет нужен. И корм кошачий… Они жареной колбасой не питаются! — она укоризненно ткнула пальцем в масляное пятно на полу.
Мария Степановна фыркнула, но не стала спорить. В глубине души она уже догадывалась, что Виктория права.
— Так-то он лучше! — всё же буркнула старуха, защищая честь своего питомца. — Вот и сходите. А мы с Ми-ми подождём.
Она ковыльнула к комоду, достала из-под вороха старых газет скомканный листик и протянула Виктории.
— Молоко не забудьте купить. И всё по списку… Вот, я ещё вчера приготовила.
На бумаге кривыми, дрожащими буквами было выведено:
Колбаса
Молоко
Хлеб
Яйца
Консервы рыбные
Свечка (если свет отключат)
Виктория Андреевна взглянула на старуху, но та уже отвернулась, целенаправленно гладя Ми-ми, будто избегая разговора.
Котёнок же, почуяв тихую победу, замурлыкал громче, утыкаясь мордочкой в ладонь хозяйки.
Ближе к вечеру телефон зазвонил так неожиданно, что Ми-ми подпрыгнула на коленях у Марии Степановны, выпустив когти в её поношенный халат.
— Мам, ну ты как? — раздался голос дочери, тревожный и далёкий, будто из параллельного мира, где не пахнет жареной картошкой и кошачьим кормом. — Может, действительно тебе лучше переехать в пансионат? Мы за тебя беспокоимся… Не каждый раз получается тебе помочь. А забрать к себе никакой возможности нет.
Мария Степановна прижала трубку плечом к уху, продолжая деловито насыпать наполнитель в лоток.
— Да что вы все ко мне прицепились? — огрызнулась она, но без привычной горечи. — У меня дел позарез: полы помыть, сумки разобрать, наполнитель в кошачий лоток уложить… А вы мне докучаете!
На том конце провода повисло молчание. Потом:
— Какой ещё… наполнитель? — голос дочери дрогнул от неожиданности.
Старуха прищурилась, глядя, как Ми-ми с любопытством обнюхивает свежеприготовленный туалет.
— А вот такой! — торжествующе бросила она в трубку. — Я теперь не одна. У меня Ми-ми есть.
Ещё тише, уже больше для себя, добавила:
— Мне теперь жить да жить… Не болеть. Не стареть нельзя… Но и помирать — это тоже нет.
Ми-ми, словно поняв, подбежала и потёрлась пушистым боком о её голую щиколотку.