Полная мисочка молока стояла у батареи, отражая в себе желтоватый свет лампы. Мария Степановна замерла, глядя на неё. Внезапно, будто время споткнулось.
«Пей, Ми-ми… вкусное молочко…»
Голос её собственный, но молодой, звонкий, из той жизни, где были плита с голубыми цветочками, дочь в малиновом платьице, упирающаяся в стул и кривляющаяся над тарелкой с манной кашей.
— Вот тебе и раз… — прошептала старуха, отряхиваясь от воспоминаний.
Стрелки ходиков бесшумно слились в вертикальную линию. Полночь.
— Ми-ми, когда это ж мы с тобой спать ложиться-то будем?
Котёнок пристально поднял на неё глаза. И вдруг...
В голове у Марии Степановны зазвучал тоненький голосок:
«А может… и вовсе не будем?»
Старуха заморгала. Не испугалась. Не удивилась даже. Просто вздохнула, будто ждала этого всю жизнь.
— Вот так если дальше пойдёт, меня не то что в пансионат, в психушку запрут… — вслух продолжила она разговор, словно это было естественно. — Сама с собой говорю…
— Мария, ну что ты? Ты никогда глупой не была… — снова раздался настойчивый голос Ми-ми, которая прижалась к её груди, ласково-ласково, и заурчала. Громко. Так громко, что заглушило тиканье часов и даже стук собственного сердца.
Мария Степановна прикрыла дверь в спальню, будто боясь, что кто-то подслушает.
— Что ж, Ми-ми… Если ты умеешь говорить — это будет наша с тобой тайна. Я ещё с ума не выжила, чтоб кому-то об этом рассказывать…
Она потушила свет, оставив только тусклый блик от уличного фонаря на потолке. Тень от шкафа в углу колыхнулась, будто живая.
— А на деле… так это же хорошо! — старуха рассмеялась тихо, по-девичьи, и плюхнулась на кровать. Пружины взвизгнули. — Есть хоть кому о своём детстве да юности рассказать. Ты же меня выслушаешь, голубушка? Правда?
Кошка прыгнула на одеяло, свернулась тёплым калачиком у её плеча.
Ну конечно, Мариша, — эти слова ласковой волной раздались в голове, но теперь уже чётко, без сомнений. Голосок был не кошачий — лёгкий, как пух, с отзвуком чего-то давно забытого.
Мария Степановна не испугалась. Наоборот, укрылась одеялом до подбородка, будто готовясь к самому важному разговору в жизни.
— Ну вот и чудненько… — прошептала она, гладя Ми-ми между ушей. — Залезай под одеяло — я тебе про своё тяжёлое, довоенное детство расскажу. Про то, как мать нашу в 37-м забрали… Как я с братишкой по чужим углам ночевала…
Ми-ми закрыла глаза, прижалась к её шее.
Рассказывай, — прозвучало в голове. Я никуда не уйду.
И тогда старуха заговорила. Сначала робко, потом всё увереннее. О голоде. О страхе. О первом поцелуе за сараем в 44-м. О Петре, который вернулся с войны без ноги, но с охапкой полевых цветов.
А за окном полночь давно перешагнула во тьму, но им было не до сна.
К обеду неожиданно приехала Аннушка. В голове мелькнуло:
— Надо всё-таки с мамой поговорить… Нельзя ей так перерабатываться, да ещё и кошку какую-то завела…
Она специально взяла выходной.
— Эх, мама-мама… — вздохнула она, открывая дверь.
В квартире стояла непривычная тишина. Слишком тихая, неестественная тишина.
Она прошла на кухню. Где-то под рёбрами заскребли кошки, живот предательски заныл.
Дверь в спальню была приоткрыта.
— Мама? — осторожно позвала она, заходя.
Мария Степановна лежала на кровати. На её лице застыла улыбка.
— Мамочка… — голос дочери задрожал.
Слёзы хлынули градом.
— Как же так… — прошептала она, озираясь по сторонам.
Нигде не было видно кошки. Лишь в туалете стоял чистый лоток, а в холодильнике — два пакета молока.
— Ну, дай бог с ней… — дочь сжала холодные руки матери.
В голове пронеслось:
— Нужно было вчера приехать…
И вдруг ясно, словно наяву, она услышала:
— А ты не печалься, доченька… Всё хорошо. Ми-ми со мной рядом.
Дочь вздрогнула и резко подняла голову. Перед ней лежало безжизненное лицо матери. — Неужели я схожу с ума? — прошептала она…
Автор приостановил выкладку новых эпизодов