Она тоже подрабатывала продавцом-консультантом, только в книжном. Детском. На полставки. На её бедже написали «Мия», но я не знаю, было ли это её настоящим именем.
Уютный был магазинчик. Я частенько забирал Ми с работы, и частенько находил её на диванчике в игровом уголке с книгой сказок в руках, окружённой завороженными детьми, побросавшими игрушки. Читала она восхитительно, убедительно изображая и принцесс, и разбойников, и Кощеев. В итоге довольны были все: работники магазина, сами дети и их родители, которые на время покупок могли доверить непоседливое чадо в надёжные руки.
А ещё в магазине целый день играла музыка. Классическая, для Ми - самая вкусная. Правда, преобладали нелюбимые ею обработки, да и приедалось изо дня в день слушать одно и то же. Так что после работы я провожал её домой, где её ждал свежий ароматный Равель или пряный Дебюсси, или терпкий, с нотками печальной горечи Рахманинов, или чистый, как горный ключ, Моцарт.
Мы ходили в уютные кофейни с мягкими диванчиками и на концерты в Консерваторию, в бархатно-красный кинозал Художественного и багряно-золотое святилище Большого театра. Мы гуляли, смотрели, слушали, болтали, смеялись... Кто угодно принял бы нас за влюблённых, но мы были друзьями. Друзьями ближе, чем любовники.
У Ми не было никого, кроме меня. Я не спрашивал о её родителях или друзьях, но я никогда не видел, чтобы её навещали или чтобы ей звонили. У неё и телефона-то не было. И компьютера. Только музыкальный центр и книги: она любила читать. А ещё дутый медный чайник. Чай она тоже любила - в отличие от еды. «Я только чай пью, и только потому, что он вкусный», - сказала она как-то. На моё возражение, что еда тоже может быть вкусной, Ми только рассмеялась.
У меня существовали родители и бывшие однокурсники, и приятели, и коллеги - но на самом деле у меня тоже не было никого, кроме неё. И я понял это, только когда мы встретились. Я иногда задумывался, чем же она пробила ледяную стену отчуждения и равнодушия к жизни, за которой я спрятался три года назад, но тогда не находил ответа.
Тогда.
- Нет, Григ всё-таки потрясающий!
- И не думал спорить. А он чем пахнет?
- Морем. Фьордами. Норвегией.
- Э нет, это всё несъедобное!
- А вот и да! Знаешь, иногда бывает такой воздух, который хочется пить? Вот Григ - он как этот воздух...
В тот вечер мы снова сидели в её маленькой светлой комнате с высокими окнами, пили чай с ароматом ванили и слушали сонаты Грига для скрипки и фортепиано. Москва уже плыла по талым водам, на деревьях бухли почки, и ветер бросал в лицо свежие нотки новой весны. Я начал забывать, сколько дисков распечатал в этой комнате: с Ми время летело незаметно, и казалось, что мы всегда собирались у неё и говорили обо всём на свете, и слушали что-нибудь хорошее и классическое. Что не было прошлого до неё, и было только настоящее - с ней.
- Как на работе дела?
- Обычно. Ребятам уже наскучило шутить по твоему поводу, так что рутина рутиной. А у тебя? Что сегодня читала?
- «Братья Львиное Сердце»*.
(*прим.: повесть Астрид Линдгрен о приключениях двух братьев в сказочной стране Нангияле, куда попали души мальчиков после смерти)
- А, твоя любимая сказка...
- Ага.
- Грустная она. И не для детей.
- Нет, как раз для детей. Ребёнку легче поверить в то, что после смерти есть что-то ещё.
Я пожал плечами. Тогда я об этом не задумывался. Слишком страшно становилось: находилось много доказательств того, что за гранью ничего нет, и очень мало доказательств обратного.
- О, третья соната! Моя любимая!
Я вцепился в чашку, словно боялся упасть.
Скрипка металась в тревожном до-миноре среди бури фортепианного аккомпанемента - но я слышал не её, а голос председателя жюри, аплодисменты полного зала, восторженные трели звонков и сообщений...
...а потом - звук, с каким телефон разбивается о стену, и глухой мамин голос, заевший в ушах одними и теми же слова...
- Бо, а ты же играл её в финале того конкурса?
- Конкурса... да. Её.
- С тех пор я её и полюбила. Как тебя услышала, - Ми мечтательно смотрела в окно. - Бо, сыграешь мне как-нибудь?
Я молчал.
- Бо?
Я молчал. Молчал. Молчал.
- Бо?..
- ...нет.
- Почему?
- Я... я поклялся больше не брать в руки скрипку. Никогда, - я отставил чашку в сторону. - Поэтому и консу бросил.
- Почему?! Бо, ты... ты же гений! Ты в восемнадцать лет выиграл самый престижный конкурс мира! И... чтобы тебе... бросить скрипку?!
Да, с Ми мне казалось, что прошлого до неё не было. Но оно было, оно висело на моей шее и тянуло в омут тупой повседневной рутины, позволявшей забыть - о скрипке, о конкурсе, о Тане... Тане, Танечке...
- Моя скрипка - убийца, - слова объяснения выходили натужными, точно хрип пережатой струны. - И я - убийца.