В Джидде меня ожидал, однако, и сюрприз совсем иного сорта, заставивший основательно поволноваться. Ужин у нас был в самолете, поэтому, прибыв в отель, мы сразу же разошлись по своим номерам, так как на утро предстояли деловые встречи. Но после крепкого кофе сон не шел, и я включил свой транзисторный приемник, который обычно брал в командировки, – хотел послушать новости. Не знаю, на какую радиостанцию я напал (она вещала на английском языке), но услышанное буквально меня ошарашило. Речь шла об опубликованном в тот день в «Нью-Йорк таймс» интервью Е.М.Примакова, в котором он высказался против принятия Советом Безопасности резолюции, допускавшей применение против Ирака силы. Как следовало из обзора этой статьи, Евгений Максимович вместо этого предлагал предпринять еще одну попытку уговорить Саддама Хусейна покинуть Кувейт, заявляя, что это может получиться, если дать ему возможность «спасти лицо». Примаков предлагал, чтобы с этой целью «пятерка» постоянных членов Совета Безопасности и Лига арабских государств совместно направили в Багдад эмиссара с соответствующим набором стимулов. «Пакет», говорилось в обзоре, должен быть большим, включающим в себя высказывавшиеся до сих пор соображения по взаимосвязи кувейтского кризиса с общим ближневосточным урегулированием, включая решение палестинской проблемы, а также рецепты, которые предлагались в Лиге арабских государств по разрешению спорных вопросов между Ираком и Кувейтом. Если и это не устроит Саддама Хусейна, то тогда, по мнению Примакова, нужно будет принимать в Совете Безопасности резолюцию о применении силы и сразу же приступать к военной операции. Из передачи следовало, что все эти соображения Евгений Максимович только что высказал в Нью-Йорке и что, по его мнению, такого рода идеи будут выдвинуты на днях в Париже Горбачевым во время его встречи с Бушем.
Я слушал и не верил своим ушам. Еще два дня назад, когда я улетал из Москвы, вся диспозиция к Парижу выглядела совсем по-другому, да и прошедшие всего неделю назад переговоры с Бейкером в Москве не содержали ни малейшего намека на возможность подобного поворота в советском подходе. Главное, что меня смутило, это прямая ссылка на то, что такой будет наша позиция в Париже. Зная о близости Е.М.Примакова к президенту СССР, я не мог не отнестись со всей серьезностю к только что переданной новости. С Евгением Максимовичем мы не раз встречались, и я знал его как человека ответственного, осторожного, который не станет бросать слов на ветер. Между тем, уже утром мне предстояла встреча с королем Фахдом, на которой я должен был выступать в качестве спецпредставителя М.С. Горбачева. Какой же линии, спрашивал я себя, мне придерживаться в разговоре с королем-прежней или новой, если таковая на самом деле принята президентом СССР? Выход был один – надо было немедленно связываться с Москвой. Так я и поступил. К счастью, дозвонился довольно легко. В секретариате Э.А.Шеварднадзе за поздним временем никого кроме дежурного уже не было. Обрисовав ему ситуацию, просил срочно сориентировать, как все обстоит на самом деле. Дежурный нужной мне информацией не располагал, но обещал выяснить. Условились, что через час я вновь позвоню. Время я коротал с радиоприемником, но ничего интересного больше не услышал. Вновь набираю московский номер. И все сразу встает на свои места. Мне сообщили, что позиция у нас прежняя, что Е.М.Примаков находится в Нью-Йорке с частным визитом и высказывался, наверное, чисто в личном плане. Так для меня и осталось загадкой, упомянул ли Евгений Максимович о Париже, как говорится, всуе или за этим все же что-то стояло. На следующий день, прилетев в Дамаск, я узнал, что в другом, более позднем интервью американскому телевидению Е.М.Примаков подтвердил, что высказываемые им соображения о путях разрешения кувейтского кризиса носят личный характер, но шороху они все равно наделали порядочно.9 Вопросы о высказываниях Примакова задавались журналистами и американской администрации в Вашингтоне, и Бейкеру в Брюсселе, где он в тот день находился. Последний заявил, что не считает мнение Е.М.Примакова отражающим нынешнюю позицию президента СССР.
Но вернемся к пребыванию в Джидде. На утро у меня состоялись две встречи: одна с министром иностранных дел принцем Саудом Фейсалом и после нее с королем Фахдом. На этой второй встрече помимо министра иностранных дел было еще несколько человек, но говорил только король. Саудовская Аравия была абсолютной монархией в самом полном смысле этого понятия: ни парламента, ни политических партий в стране не было. Все вершилось именно королем или от его имени назначенными им лицами, в основном из числа членов королевской семьи.