В действительности инициатива Буша была ориентирована даже не столько на Ирак, сколько на американское общественное мнение. В первую очередь, она была призвана нейтрализовать оппозицию курсу республиканской администрации в конгрессе США, обе палаты которого в то время находились в руках демократической партии. Исходя из своих партийных интересов, демократы в сенате и палате представителей все сильнее критиковали Буша по различным поводам, в том числе и в связи с кувейтским кризисом. Демонстрируя готовность к переговорам с Саддамом Хусейном, Буш давал ответ тем критикам, кто упрекал его в чрезмерной жесткости, расточительности и ангажированности на военное решение. Если бы Саддам Хусейн хотел выручить Буша, он не мог бы действовать лучше. Его подчеркнутое высокомерие и пренебрежение по отношению к официальному Вашингтону выбивало почву из-под ног противников Буша, подогревало антисаддамовские настроения в США.
Двинув американские вооруженные силы в зону Залива, Буш опирался на свои полномочия президента и верховного главнокомандующего. Теперь, когда война стояла почти у порога, ему хотелось получить на нее санкцию законодательной власти. Эта санкция не была для него абсолютно необходимой, поскольку за всю историю США президенты около 200 раз применяли вооруженную силу, но из них лишь в пяти случаях с формальным объявлением войны. Однако, одна степень политического риска возникает, если Белый дом действует только сам по себе, и совсем другая, значительно меньшая, когда он опирается на поддержку Капитолия и в целом общественного мнения страны. Инициатива Буша была в своей основе, если пользоваться современной терминологией, типичной пиаровской операцией, причем очень успешной. И этот успех ей был обеспечен именно Багдадом. Политический рейтинг Буша уверенно пошел вверх.
В Москве были очень разочарованы и обеспокоены тем, что Багдад действовал так иррационально, упуская возможность завязать диалог со своим главным оппонентом. Для нас «пауза доброй воли» была заполнена не только решением вопросов выезда советских специалистов из Ирака, но и различного рода мероприятиями, нацеленными, как и раньше, на то, чтобы побудить Ирак мирно уйти из Кувейта.
Должен сказать, что получив от американцев в Хельсинки обязательство заняться арабо-израильским конфликтом, как только будет разрешен кувейтский кризис, советская дипломатия упорно держала эту тему на плаву, периодически возвращаясь к ней как в контактах с США, так и арабами, и западноевропейцами. Особенно это было присуще политической повестке дня самого Шеварднадзе, хотя американцев это заметно раздражало. Соглашаясь с необходимостью ближневосточного урегулирования, они высказывались в том смысле, что до окончания кувейтского кризиса любая активность на этом направлении будто бы станет восприниматься как уступка Саддаму Хусейну. В свою очередь советская сторона этот тезис последовательно отводила, доказывая политическую целесообразность серьезного обнадеживающего сигнала не только арабским верхам, но и арабским народным массам, за влияние на которые в то время шла активная борьба между противниками и сторонниками Саддама Хусейна.
В конце ноября во время встречи в Нью-Йорке Бейкер был вынужден пообещать Шеварднадзе, что на следующей их встрече в Хьюстоне можно будет сделать соответствующее совместное заявление. Но в Хьюстоне, где 10-12 декабря министры обсуждали широкий круг вопросов, Бейкер, несмотря на все давление на него со стороны Шеварднадзе, ушел от выполнения этого обещания. Не удалось договориться и о том, чтобы Совет Безопасности принял резолюцию по БВУ, продемонстрировав тем самым равный подход к урегулированию как кувейтского кризиса, так и палестинского и иных аспектов арабо-израильского конфликта. Госсекретарь давал лишь твердые заверения безотлагательно заняться арабо-израильскими делами сразу же после освобождения Кувейта (это обещание Бейкер выполнил). Думаю, что настойчивость министра иностранных дел напрасной не была.