Бейкер гуртом зачисляет мидовских арабистов в ряды «консерваторов», называет их то «патронами» Саддама Хусейна, то его «апологетами», то его «друзьями», то теми, кто «симпатизирует» иракскому президенту.15 В действительности мидовские арабисты не были ни первыми, ни вторыми, ни третьими. Напротив, у мидовцев было весьма критическое отношение и к самому Саддаму Хусейну, и к его режиму (уж я-то это знаю), но при этом ни Шеварднадзе, ни его сотрудники никогда не ставили знак равенства между Ираком как страной и Саддамом Хусейном, между иракским народом и стоящим над ним режимом, который – и мы это хорошо знали – запятнал себя многими неблаговидными делами. МИД СССР при этом не мог не учитывать и не отстаивать национальные интересы своей страны на Ближнем и Среднем Востоке. А поскольку они не были никогда тождественны интересам США в этом регионе, то была и разница в подходах Советского Союза и Соединенных Штатов к тем или иным аспектам кувейтского кризиса, особенно к путям его преодоления. Москва вела свою линию, которая не устраивала Вашингтон в той мере, как это ему хотелось. Самостоятельность Москвы в ближневосточных делах, необходимость для Вашингтона с этим считаться, искать взаимоприемлемые решения – вот что вызывало головную боль у госсекретаря США. Отсюда, надо полагать и выплеснутое госсекретарем раздражение по поводу мидовских арабистов. Думаю, им «досталось» еще и потому, что Бейкер без всяких к тому оснований отнес к их числу Е.М.Примакова, назвав его в своих мемуарах «ведущим мидовским арабистом».16 У госсекретаря свои счеты с Евгением Максимовичем, которые он сводит задним числом на страницах своей книги, но это уже совсем другая история. А пока Э.А.Шеварднадзе не ушел в отставку с поста министра, Е.М.Примаков прямого отношения к МИДу не имел и, если влиял на политику Кремля в кувейтском кризисе (а это было), то только благодаря своим отношениям с М.С.Горбачевым, а не через МИД. Последнее не значит, что Евгений Максимович не поддерживал личных отношений с отдельными мидовскими работниками, но на служебных делах это не сказывалось.
Насколько я могу судить, на начальной стадии кувейтского кризиса у Шеварднадзе не возникало проблем с Горбачевым по поводу того, как вести дела. У А.С.Черняева в дневнике под датой 21 августа есть такие строки: «У меня были опасения, что М.С. поостережется круто осудить Хусейна, но я, к счастью, ошибся. К тому же Шеварднадзе действовал строго в духе нового мышления. Правда, все, начиная с согласия на встречу с Бейкером в Москве и на совместное заявление с ним, согласовывал с Горбачевым по телефону».17
Сам Горбачев, в отличие от большинства мировых лидеров, долго держал паузу. Публично он впервые высказался лишь спустя две недели после агрессии, но вполне определенно. Вот фрагмент из его выступления в Одесском военном округе 17 августа: «По существу у нас, как и у большинства государств, собственно, и не было выбора. Применение силы для перекройки государственных границ, да еще с целью аннексии суверенной страны чревато цепной реакцией, опасной для всего мирового сообщества. Для нас реагировать как-то иначе неприемлемо еще и потому, что агрессия совершена с помощью и нашего оружия, которое мы соглашались продавать Ираку только для поддержки обороноспособности, а не для захвата чужих территорий и целых государств. Проявлено вероломство, бесцеремонно попрано международное право, Устав Организации Объединенных Наций».18
Первые признаки неполной состыковки подходов президента и министра к тому, как преодолевать кризис, проявились в сентябре. Об этом дальше.
Глава III ХЕЛЬСИНКСКИЙ САММИТ И ДРУГИЕ ПЕРЕГОВОРЫ СЕНТЯБРЯ
Первые слушания в Верховном Совете СССР: неожиданный резонанс