Иранцы считали, что серьезно рассчитывать на арабскую инициативу нельзя, что Ирак просто пытается выиграть время, дать кризисной ситуации состариться, довести ее до состояния, в котором уже многие годы находится арабо-израильский конфликт. Выяснилось, что посетивший Тегеран Тарик Азиз держал себя так же, как и в Москве, то есть не проявил ни малейших признаков гибкости, и это иранцев беспокоит, так как перерастания конфронтации в стадию вооруженной борьбы они не хотят. Наращивание военного присутствия США в зоне Залива их сильно тревожило, и они винили в этом неразумную политику Багдада.
Как и мы, иранцы считали, что ключ к преодолению конфликта – в руках Багдада, причем, если он сам примет решение об уходе из Кувейта, то может выйти из кризиса без потерь. Если же время будет упущено и главное решение будет приниматься другими, то последствия для Ирака будут тяжелыми.
Здесь мы подошли к одному из главных моментов нашей беседы. Я услышал от иранцев, что ни свержения режима Саддама Хусейна, ни изменения политической географии Ирака в Тегеране в этой ситуации не хотят. Более того, для Ирана это было бы неприемлемо. Одновременно я почувствовал настороженность по поводу того, не вынашивает ли Турция каких-либо планов по расчленению Ирака. Со своей стороны я сказал, что мы хотим, чтобы после завершения кризиса наши отношения с Ираком были полностью восстановлены, что в СССР осуждают действия Саддама Хусейна, требуют ухода из Кувейта, но не стремятся к изменению режима в Ираке. Мы не признаем никаких насильственных изменений в политической географии региона, в том числе в части, касающейся территории Ирака. Территориальная целостность Ирака должна быть сохранена.
Любопытным был еще такой момент. Когда я сказал, что чем дольше затягивается конфликт, тем труднее Саддаму Хусейну будет отступать, Велаяти внес такое уточнение: знание психологии и характера Саддама Хусейна говорит о том, что бывают ситуации, когда в своих действиях он доходит до какой-то критической точки, а потом неожиданно для всех способен сделать поворот на 180 градусов. Не исключено, что такой поворот может произойти и на этот раз, когда он почувствует, что внешнее давление на него становится невыносимым.
Понимая, что в сложившихся условиях Багдад может внимательнее обычного прислушиваться к Тегерану, я по ходу бесед выделял как бы курсивом некоторые мысли. Например, говоря, что в Хельсинки мы выиграли время для мирного решения, я подчеркивал, что это не более чем отсрочка, поскольку Буш не может и не станет долго держать американские войска в зоне Залива. Он должен их либо выводить, либо пускать в ход. А чтобы вывести, нужно наладить мирный процесс, чему препятствует жесткая, вызывающая позиция Багдада.
Я говорил, что размышляя над вариантами политического решения, мы исходим из того, что главной предпосылкой должно быть согласие Багдада на уход из Кувейта и освобождение заложников. В этом случае США и их союзники могли бы отказаться от идеи военного удара по Ираку. За этим могли бы последовать соответствующие шаги США и Совета Безопасности. Другими словами, в беседах с иранцами я проигрывал примерно тот же сценарий, который неделей раньше был детально изложен М.С.Горбачевым президенту США. Иранцы реагировали вполне позитивно. Все упиралось, однако, в позицию Багдада, что и я, и мои иранские собеседники отлично сознавали.
Условились, что между Москвой и Тегераном должен быть постоянный контакт, что будем обмениваться информацией и консультироваться тем более, что по многим аспектам ситуации в Заливе, как выяснилось, у нас одинаковые или близкие позиции.