Буш пишет, что его очень заботило, как бы не произошло утечки информации о времени начала операции, так как это усиливало бы угрозу для жизни летчиков, которые будут задействованы в первые часы операции, когда силы иракских ПВО будут еще в относительном порядке. Поэтому в Вашингтоне был разработан специальный график оповещения участников коалиции с учетом степени и времени их задействования в операции, а также некоторых других государств, в том числе и СССР. В книге Буша и Скоукрофта об этом сказано так: «Одни, как например Мубарак, будут оповещены в сам час «Икс»; другие, как Миттеран, Малруни, Озал и Хаук, услышат чуть раньше – за час или полчаса до начала. Джон Мейджор, чьи королевские воздушные силы будут действовать в первые часы вместе с нашими собственными воздушными силами, получит извещение за 12 часов. Мы решили, что Бейкер проинформирует Бандера и Бессмертных, а Чейни позвонит в Израиль Моше Аренсу за один час до начала».1 Было также решено, что лидеров американского конгресса проинформируют в районе часа «Икс», а население страны – два часа спустя после начала операции.
Час «Икс» был выбран и согласован заранее с высшим командованием операцией. Он был назначен на 7 часов вечера по вашингтонскому времени 16 января, что соответствовало 3 часам по полуночи 17 января для театра военных действий.
В своих мемуарах Бейкер так описывает события: «В 6 часов 11 минут вечера по вашингтонскому времени (в Москве, соответственно, 2 часа 11 минут ночи – А.Б.) я разбудил Александра Бессмертных в его московской квартире и сообщил, что наступление на Ирак начнется «очень скоро». Бессмертных стал настаивать, чтобы я назвал ему более точное время того, что он назвал катаклизмом. Я сказал, что наступление начнется в пределах часа. Бессмертных попросил отсрочки, так как Горбачев захочет обратиться к Саддаму с последним призывом. Я же как раз по этой причине и не стал заранее предупреждать Советы о начале бомбардировок. «Слишком поздно для этого, Саша, – сказал я, – мы уже за чертой». Бессмертных перезвонил мне через 27 минут. Горбачев просил президента в качестве личного одолжения отложить войну по крайней мере на 24 часа. «Это личная просьба президента Советского Союза», – подчеркнул он. Я ответил, что события уже обогнали эту просьбу. «Мы сейчас у часа «Икс» и отозвать операцию такого масштаба нельзя».2
Когда через несколько часов мне стало известно о попытке М.С. Горбачева остановить начало операции, я сильно удивился. Ведь все давно было решено и не единожды проговорено: не захочет Багдад воспользоваться отсрочкой в виде «паузы доброй воли», то будет применена сила. Багдад не захотел. Поэтому шансов на успех у попытки Горбачева заведомо не было ни малейших. Зная А.А. Бессмертных как умного, очень четкого и дисциплинированного человека, я решил, что по собственной инициативе, без заранее полученных инструкций он не стал бы просить об отсрочке и ссылаться при этом на то, что президент СССР захочет обратиться к Багдаду. Но если советской стороне от Бейкера из первого разговора стало известно, что до начала операции остаются не дни, не часы, а всего минуты, повторять просьбу и притом от лица президента было совсем уж ни к чему. Уверен, что Александр Александрович это прекрасно сознавал, но, видимо, взял «под козырек» (понять это можно: министром он стал всего несколько часов назад, и ему было не до пререканий). В итоге Москва получила «от ворот поворот», укрепив заодно у ведущих участников коалиции сомнения по части своей надежности как партнера. Затея тем более выглядела странной, что Москва не располагала никакими данными, позволявшими питать даже самые слабые надежды на возможность изменения позиции иракского руководства. Последующие события это только подтвердили. В лишней же галочке по части миротворческих усилий М.С. Горбачев, только что ставший тогда лауреатом Нобелевской премии мира, и вовсе не нуждался: никто из политиков мирового уровня не направил непосредственно Саддаму Хусейну и через его приближенных столько посланий с добрыми советами, увещеваниями и предупреждениями, сколько Михаил Сергеевич. Его совесть в этом смысле была абсолютно чиста.
В импульсивных непродуманных действиях советского руководства в ту ночь был еще один элемент, который, сложись обстоятельства иначе, мог бы иметь весьма неприятные последствия. Его предал огласке сам Михаил Сергеевич. Выступая 17 января с заявлением по центральному телевидению, он сказал: «Получив примерно за час до начала военных действий от государственного секретаря Соединенных Штатов Америки Бейкера сообщение о принятом решении, я немедленно обратился к президенту Бушу с предложением предпринять дополнительные шаги – через прямой контакт с Саддамом Хусейном, – чтобы добиться безотлагательного объявления им о выводе войск из Кувейта. Одновременно я дал указание нашему послу в Багдаде связаться с президентом Ирака, сообщить ему о моем обращении к Джорджу Бушу, подчеркнул необходимость в интересах самого иракского народа, в интересах мира в регионе, заявить о готовности уйти из Кувейта».3 Вот эта ссылка на одновременность действий президента СССР на американском и иракском направлениях сразу же породила в умах журналистов (и, наверное, не только у них) вопрос, а не хотел ли выдать и не выдал ли Горбачев Саддаму Хусейну время начала операции, не предупредил ли его. Это было самое первое, о чем стали спрашивать, когда вечером 17 января мы вдвоем с пресс-секретарем президента В.Н. Игнатенко по поручению руководства встретились с представителями советских и иностранных СМИ в пресс-центре МИД СССР. Игнатенко еще раз огласил упомянутое заявление М.С. Горбачева, а комментировать и отвечать на вопросы досталось мне. Сначала вопрос о поручении послу СССР в Багдаде задал египтянин, потом эстафету подхватил корреспондент «Вашингтон пост», затем корреспондент «Нью-Йорк таймс» и, наконец, корреспондент лондонской «Таймс». Под разными углами, но по сути спрашивали об одном и том же, не раскрыл ли Горбачев военный секрет, не поставил ли тем самым под угрозу жизни американских и других союзных летчиков. Хорошо, что удалось отвести эти подозрения, показав, что телефонная связь с Багдадом уже к тому времени не работала, а депеша с поручением Горбачева поступила в советское посольство в Багдаде значительно позже начала бомбардировок, а исполнена лишь днем, не то мог возникнуть политический скандал.