Горбачеву это не понравилось… «Я сотрудничал с вами и старался сыграть роль, которая позволила бы сохранить жизни вашим военнослужащим и иракским. Наша цель найти жесткое, но практичное решение. Они не могут уйти за одну неделю». «В Кувейт они вошли за два дня», – ответил я».13
Во время этого телефонного разговора Бейкер зачитал Горбачеву текст заявления, которым Буш собирался предварить ультиматум, предназначенный для предъявления Саддаму Хусейну от имени коалиции. По словам Бейкера, когда в разговор включился Буш, Горбачев повторил ему свои главные тезисы. Процитирую теперь, что написал о разговоре в своей книге Буш:
«Должен ли я понимать так, что достигнутая нами вчера (с иракцами – А.Б.) договоренность неприемлема? – спросил Михаил. Я сказал, что это так. Он утверждал, что ситуация изменилась. Он вновь разговаривал с иракцами, и они согласились вывести войска из Кувейта немедленно и безоговорочно, начиная со следующего дня после прекращения огня. Они уйдут за три недели, после чего резолюции ООН прекратят действия. Я считал, что в этом нет ни немедленности, ни безоговорочности. У иракцев оставалось полно времени продолжить разрушение Кувейта. Это вряд ли признак добросовестности.
Горбачев резко реагировал на отклонение нами его предложения. «Каковы же приоритеты?» – спросил он, причем в голосе явно чувствовалось поднявшееся раздражение. «Мы стремимся найти политическое решение или продолжать военные действия с кульминацией в виде наземных операций?!» Он намекнул, что мы намеренно выдвигаем невозможные требования по части вывода, чтобы сохранить открытой возможность для дальнейших военных действий…
Я спросил, принял ли Саддам предложенные ему пункты. Михаил сказал, что они все еще ожидают ответ. Я поблагодарил его за усилия, но сказал, что продолжаю не доверять Саддаму и что иракские запросы не совместимы с целями коалиции. «Саддам просто пытается «спасти лицо» и укрепиться», – сказал я. «Он будет использовать затишье, чтобы разрушать Кувейт. Пусть ваши разведчики покажут вам снимки того, что иракцы творят с нефтяными скважинами».
Я напомнил Михаилу о зверствах. «Я не изменил взглядов на ценность человеческой жизни», – сказал я. «Мне страшно посылать в сражение молодых мужчин и женщин. И я знаю, что то, что я попрошу, поставит вас в трудное положение. Я пойму, если скажете просто: «Джордж, я этого не могу». Я хочу, чтобы вы со всей ясностью показали Азизу – это не только США, но вся остальная коалиция и что мы должны реализовать свое предложение (имеется в виду ультиматум – А.Б.) сейчас. Он не ответил на ваше. Мы ждали и ждали. Мы были терпеливы. Ответ нам нужен сейчас. Поставлены крайние сроки, и после того, что он сделал с Кувейтом, отступить мы не можем. Наше предложение крайне серьезно. Моя просьба состоит в том, чтобы вы поддержали нашу позицию после того, как вы старались выйти на более разумную, с вашей точки зрения, но с которой по причинам, какие я привел, мы сейчас не можем согласиться. Если вы не можете поддержать, то мы бы приветствовали, если вы не станете ей противодействовать».14
Бейкер пишет, что президента Буша особенно покоробило то, что Горбачев фактически одобрительно относился к тому, чтобы Саддам был бы освобожден от требований всех остальных резолюций ООН. Когда Горбачев попросил его предоставить еще несколько дней на переговоры, у президента не возникло желания проявить щедрость. «Этот человек (Саддам) способен на что угодно», – пожаловался президент. «Они подожгли нефтепромыслы. Мы не можем с этим согласиться». Горбачев быстро отступил: «Нет, – сказал он, – я вовсе его не защищаю». Завершив разговор и кладя телефонную трубку, президент сказал просто: «Все это полностью неприемлемо».
Не прошло и часа, как президент поручил своему пресс-секретарю Марлину Фитцуотеру опубликовать ультиматум в качестве последнего усилия получить от Ирака согласие подчиниться воле международного сообщества.15
В МИДе я узнал об ультиматуме из сообщения «Си-Эн-Эн» где-то в районе 7 – 8 вечера. Сначала было передано краткое заявление по этому поводу самого президента США, служившее как бы вводной частью к самому ультиматуму, который был затем оглашен Фитцуотером.
Таким образом, в Вашингтоне даже не стали дожидаться реакции Саддама Хусейна на итоги московских переговоров. А если учесть, что вопрос о предъявлении ультиматума Буш обсуждал со своими советниками 20 и 21 февраля, то получается, что по вопросу об ультиматуме в Вашингтоне в принципе определились еще до того, как Азиз вернулся в Москву.