Между тем Багдад своими действиями только усугублял обстановку. Ее нагнетание происходило из-за заложников, из-за осады ряда посольств в Кувейте, которым к тому же отключили воду и электричество, из-за репрессий в отношении кувейтян, из-за продолжающегося разграбления страны и так далее. В сентябре перечень такого рода деяний стал еще длиннее. 14 сентября Ирак объявил все кувейтские авуары за рубежом, а также все средства правящей в Кувейте семьи Сабахов своей собственностью; 19 сентября принял решение конфисковать всю собственность и финансовые активы, принадлежащие правительствам стран, которые заморозили кувейтские авуары в своих банках; 24 сентября Саддам Хусейн заявил, что его войска нанесут удар по нефтяным комплексам стран региона и по Израилю, если Ирак начнет «задыхаться» от последствий эмбарго; в зачитанном по иракскому радио 1 октября обращении Саддама Хусейна вновь было сказано, что ни о каком возврате к положению, существовавшему до 2 августа, не может быть и речи; параллельно быстрыми темпами шло наращивание в Кувейте и в южных районах Ирака войск и вооружений, а тон иракских СМИ становился все более непримиримым и все более воинственным.
Этот политический фон, естественно, не мог не отражаться на атмосфере прений на сессии Генеральной ассамблеи, прошедших в целом в духе неприятия политики Багдада и ее заслуженно резкого осуждения.
Глава IV
ЗИГЗАГИ КРЕМЛЕВСКОЙ ПОЛИТИКИ
Московские сюрпризы для Э.А. Шеварднадзе. Миссия Е.М. Примакова
В Москву Эдуард Амвросиевич вернулся усталым, но в целом довольным тем, как прошла работа в Нью-Йорке. В течение четырех предыдущих лет мне приходилось видеть министра «в деле» во время сессий Генассамблеи ООН, бывать вместе с ним на многих его беседах и потому знал, сколько нервной энергии уходит на каждую встречу, на непрерывное переключение с одного вопроса на другой, какая ответственность кроется за каждой высказанной оценкой, предложением или согласием с предложением партнера. На этот же раз у Шеварднадзе за короткое время состоялось в Нью-Йорке много больше бесед и контактов, чем в ходе предыдущих сессий. Этого требовала обстановка и, прежде всего, кувейтский кризис.
В Москве, однако, его нью-йркская деятельность встретила разноречивый прием. Вслед за иракской прессой, обрушившейся на Шеварднадзе за его активную и жесткую линию, против нее ополчились и наши правые, особенно деятели из депутатской группы «Союз», которые чем дальше, тем больше проявляли недовольство политическим курсом правительства в целом, и в вопросе о кувейтском кризисе в частности. Теперь они взяли под настоящий обстрел речь министра на Генассамблее как за ее общую направленность, так и особенно за тот ее раздел, где министр призывал наполнить, наконец, конкретным содержанием статьи Устава ООН, посвященные методам воздействия Совета Безопасности на кризисные ситуации и полномочиям Военно-штабного комитета СБ. Высказывания министра интерпретировались нашими правыми в том духе, что он чуть ли не дал обязательство направить советские войска сражаться в составе МНС против Ирака, что было, конечно, весьма далеким от истины. Объясняться по этому поводу в Верховном Совете СССР министру тем не менее пришлось. И хотя общий итог дискуссии был для Э.А.Шеварднадзе положительным, неприятный осадок от безосновательных обвинений и несправедливых нападок у него не мог не остаться.
Но, по моим наблюдениям, еще острее Эдуард Амвросиевич воспринял совершенно неожиданный ход М.С.Горбачева – решение направить в Багдад для встречи с С. Хусейном в качестве своего личного представителя Е.М.Примакова. Подоплека этого решения мне доподлинно не известна. Состоялось оно на последних днях пребывания Шеварднадзе в Нью-Йорке, что уже само по себе выглядело странным: ну что, казалось бы, мешало подождать его возвращения в Москву. Сразу же оговорюсь, президент СССР по закону обладал весьма широкими полномочиями в сфере внешней политики и имел полное право направить по своему усмотрению в качестве личного эмиссара за рубеж кого угодно, куда угодно и когда угодно. Суть здесь в моральной стороне дела, в этике служебных отношений.
Горбачев не мог не знать, что Шеварднадзе и Примаков по-разному подходят к тому, как должна проводиться в жизнь политическая линия СССР в отношении кувейтского кризиса. Если в стратегическом плане расхождений вроде бы не было: все как-будто были едины насчет неприемлемости действий Багдада и крайней нежелательности военного решения, то относительно методов реализации поставленной ООН задачи были существенные различия. Министр был за то, чтобы добиваться выполнения резолюции 660 Совета Безопасности через последовательную демонстрацию Багдаду несостоятельности его расчетов на противоречия и трещины в коалиции, на отсутствие у «пятерки» постоянных членов СБ должной решимости добиться поставленной цели, на возможность закрепить в той или иной форме за собой результаты агрессии. Это предполагало, что отсутствие приемлемой альтернативы полному и безоговорочному уходу из Кувейта должно убедительно доказываться Багдаду прежде всего Советским Союзом как страной, имевшей с Ираком до агрессии более близкие отношения, чем другие члены СБ.