Бейкеру эта двухэтапная схема, откладывающая основное решение на потом, понравиться не могла. Он напомнил, что Багдад уже плюнул в лицо международному сообществу, когда отверг резолюцию с требованием немедленного ухода из Кувейта. И если сейчас ему просто дать срок и не сказать, что произойдет, если он не выполнит требование Совета Безопасности, то это будет шагом назад. Вместе с тем Бейкер сделал и небольшую подвижку, выразив готовность переговорить с Бушем относительно некоторого отдаления крайнего срока. В итоге была подтверждена договоренность вернуться к вопросу о резолюции в Париже.
Внимание журналистского корпуса к переговорам Бейкера в Москве было огромным. На Западе до этого много писали о ширившемся, как им казалось, расхождении подходов СССР и США к кризису в Заливе, подтверждения чему им виделись в зарубежных поездках Е.М.Примакова и некоторых публичных заявлениях М.С.Горбачева. Например, в Париже в конце октября президент СССР назвал применение силы против Ирака «неприемлемым», чем сразу же породил волну спекуляций. (Эту волну, кстати сказать, потом гасил сам Е.М.Примаков, сказавший журналистам во время торжественного приема в Кремле 7 ноября, что слова президента были неправильно восприняты, поскольку если Ирак не уйдет из Кувейта, то мы будем поставлены перед новой ситуацией).2
Шеварднадзе и Бейкер на вопросы журналистов отвечали осторожно, так как никакой официальной договоренности по резолюции еще не было. Все, тем не менее, обратили внимание на то, что Шеварднадзе, подчеркивая необходимость политического урегулирования, не исключил возможности обращения к силе. Это было воспринято как весьма многозначительный сигнал, чем он, безусловно, и был.
12 ноября В.И.Колотуша, принимая посла Ирака, который интересовался итогами визита Бейкера в Москву, прямо ему заявил, что жесткая вызывающая позиция Багдада дает американцам все больше веских аргументов в пользу применения военных средств против Ирака с целью заставить его уйти из Кувейта. Характерно, что с иракской стороны на это был повторен набор утверждений об «исторических правах» Ирака на Кувейт и о том, что присоединение Кувейта к Ираку имеет необратимый характер.
Из Москвы Бейкер проследовал в Лондон, потом в Париж для встречи с Миттераном, затем были его переговоры с министрами иностранных дел стран – членов Совета Безопасности – Канады, Эфиопии, Заира, Кот д'Ивуара и Румынии. С министром иностранных дел Китая он переговорил раньше в Каире.
Только годы спустя, читая книгу Буша и Скоукрофта, я узнал, что М.С.Горбачев, не встретив у Бейкера поддержки своей идеи двух резолюций, обращался по этому же вопросу с личным посланием к президенту США. Последний ответил большим набором аргументов против, что, надо понимать, убедило Михаила Сергеевича больше не возвращаться к этой теме.
Сразу же после отъезда Бейкера мы начали подготовку позиции к Парижу. Достаточно хорошо представляя себе мнение подавляющего большинства членов Совета Безопасности и ключевых арабских государств, мы понимали, что жесткая конфронтационная линия Багдада, его воинственность и угрозы, поведение в Кувейте и обращение с иностранцами уже настолько всех «достали», что не осталось ни правовых, ни политических, ни нравственных оснований возражать против предъявления ультиматума (тем более отсроченного действия). Сохранять ситуацию, напоминающую ту, которую И.С.Крылов описал в басне «Кот и повар», дальше было нельзя. При этом мы исходили также из того, что и для СССР, и для Ирака лучше, чтобы кувейтский кризис продолжал оставаться в сфере ответственности Совета Безопасности, а не оказался отданным всецело в руки тех, кто был готов действовать самостоятельно на основании статьи 51 Устава ООН о праве на индивидуальную и коллективную самооборону. Поэтому мыслительный поиск перед Парижем был направлен не на то, идти или не идти на принятие Советом новой резолюции, а как лучше заформулировать ее конкретные положения.
В ходе одного из обсуждений у Э.А. Шеварднадзе хорошую идею подсказал его первый заместитель Анатолий Гаврилович Ковалев: период между принятием резолюции Советом Безопасности и устанавливаемым ею крайним сроком назвать «паузой доброй воли». Это было бы жестом в сторону Багдада, актом приглашения, а не угрозы, хотя основной смысл резолюции от этого, понятно, не менялся. Возникло также предложение, что во время этой паузы Совет Безопасности не должен предпринимать никаких дополнительных мер против Багдада, если только последний сам их не сделает абсолютно неизбежными. Другое предложение к Парижу состояло в том, чтобы не упоминать в резолюции прямо о применении силы, ограничившись формулой «все необходимые средства». И, наконец, мы считали, что надо вести дело к тому, чтобы пауза доброй воли продлилась возможно дольше. Вся эта сумма предложений была доложена М.С.Горбачеву и, насколько мне известно, им одобрена.